Книга Офицерский романс. На краю, страница 15 – Александр Капков

Камера, в которой сидел Антон, была относительно небольшой по размерам. И находилось в ней восемь человек. Хотя рассчитывалась она явно на гораздо меньшее количество. Слева от двери, если стоять к ней спиной, было отхожее место, справа – умывальник. Посредине – узкое пространство между двухъярусными нарами. Ни стола, ни лавок. Пищу приходилось принимать, сидя на нарах. Но обитатели камеры, а все они, кроме Антона, были старожилами, (сидели кто с зимы, а кто с весны), уверяли, что находятся в относительном комфорте. Есть камеры гораздо хуже.

На Изломина сначала посматривали настороженно. Человек новый. Кто? Что? Неясно. Вполне мог оказаться и «наседкой». Так называли стукачей. Но он вел себя так, словно не замечал подозрительных взглядов и к разговорам сокамерников не прислушивался. Будучи наблюдательным, Антон сразу отметил двух заключенных, державшихся особняком. Но на матерых уголовников они не тянули. И, как потом оказалось, оба попали сюда за взятки.

Остальные принадлежали к «политикам», как и сам Антон. Среди них его заинтересовал немолодой человек болезненного вида с землистым отечным лицом. Он вспомнил, что тот был лектором областного дома политпросвещения. Так как лектор не обращал на него внимания, Антон тоже не стал напоминать ему о знакомстве. Ну а когда его самого стали вызывать из камеры на допросы и использовали, добиваясь признания, исключительно в качестве боксерской груши, Антону стало не до наблюдений.

В начале он подумал, что его просто собираются искалечить, если не убить. Но потом сообразил, что цель избиений другая: лишить его воли к сопротивлению. После нескольких дней таких экзекуций Антон превратился в настоящую отбивную. И у него, казалось, не осталось ни одной здоровой косточки. Теперь сокамерники смотрели на него с участием, а самому Антону хватало сил лишь добраться до нар и примоститься таким образом, чтобы боль из острой переходила в стадию ноющей.

В последний раз его избивали так в приснопамятном 1924 году. Но дело было это не в тюрьме, а в славном городе Париже. И в роли экзекуторов выступали белоэмигранты, с которыми Антон «разошелся во мнениях»10^[10].

Чтобы не запутаться в днях, он, не имея ничего, чем можно было бы хотя бы царапать по стене, стал считать их по пальцам, каждый день загибая новый и запоминая. По подсчетам выходило, что шла вторая неделя пребывания в тюрьме. Точнее, Антон отсидел десять дней. В этот десятый день его избили особенно сильно. Антон потерял сознание и очнулся уже в камере, на своих нарах. Когда он открыл глаза, рядом с ним сидел лектор. Он держал на лбу Антона мокрую тряпку.

— Спасибо, Иван Иванович, – тихо сказал Изломин, морщась от боли.

— Не за что, – лектор грустно улыбнулся, показав обломки зубов. – Потерпите, скоро полегчает. И есть хорошая новость. Коли били вас особенно усердно, значит, на время оставят в покое.

— Надолго?

— Как знать! Смотря, чего они от вас хотят. То, что вы все последние дни испытывали, называется «мельницей». Через нее проходит большинство «политических». Есть еще и «мясорубка». Но после неё редко кто выживает и не остается калекой. На моей памяти ее применяют не так часто, лишь в крайних случаях, если другие меры не приносят успеха.