Книга Офицерский романс. На краю, страница 13 – Александр Капков

— Время вроде бы есть, – жаловался Торкин приятелю, с приятностью щурясь от вкуса лимона во рту. – А начальство, как всегда, торопит. Им и положительный результат дай, и закончи всё побыстрее. По-хорошему этого Изломина недельки две надо бы промариновать в одиночке, чтобы к нему ни одной новости не просочилось. Сидел бы он и мучился. Гадал бы: что да как? А после взять в полный оборот суток так на двое – трое. И спать не давать, и есть. Затем посадить в общую камеру, да пустить слушок, что он, де, стукачок. Ему и в камере уголовнички холку-то намнут. Вот тогда он поплывёт и будет готов для вербовки. Дай ему в ад кромешный опущенному, надежду, он и воспрянет. Что не поручи, все выполнит, всех сдаст. Добровольно, с радостью. Ещё и стараться будет, подлец, инициативу проявлять.

— И что тебе мешает?

— Приказ у меня, самого Фриновского7^[7]: «Не трогать до нового указания. Работать с ним бережно». Он на процессе его дядюшки должен стать ключевой фигурой. Ничего, скоро возьмусь за мужичка всерьёз. Буду дожимать, чтобы дал добровольное согласие на сотрудничество. Столярова этого не сегодня – завтра возьмут и привезут в Москву. Вот когда племянник и понадобится.

— А если не привезут? – лениво спросил Решетилов. – Сам знаешь. Всяко бывает. Пристрелят по необходимости. Прямо там, за границей. Тогда что?

— Именно в таком случае и выйдет вперед наш племянничек. Его будем судить вместо дядьки. А собаке - собачья смерть. Но должен быть процесс, чтобы другим неповадно было.

— Ты справишься, Вася. Я в тебе не сомневаюсь, - майор поднял большой палец. – Ты и не таких зубров скручивал. А Изломин что? Дилетант. Свернешь его в бараний рог.

— Не скажи, - задумчиво протянул Торкин. – Не прост племянник. Ох, не прост. Придётся с ним повозиться. Придётся. И действовать не грубо, не в лоб, а потихоньку - помаленьку.

Ты вот что, Леонид, позвони-ка в район. Пусть они пока не активничают. Никаких ярлыков и аутодафе́8^[8]. Этого не нужно. Пусть говорят, что Изломин проходит по важному делу как свидетель. И арест его – превентивная, а главное - временная мера.

— Я и так им приказал сидеть тихо, без кликушества. Но проконтролирую. Не беспокойся. Будет там тишина. Ты мне лучше скажи: отчего такой кипеш поднялся? Я этого Столярова плохо знаю.

— И я не лучше. Это же Иностранный отдел. Элита, мать их задери. Он при Дзержинском начинал. Служил под началом Артузова9^[9].

— Сейчас это не слишком хорошая рекомендация, – усмехнулся Решетилов.

— Так и есть. Столяров был в командировке за границей все эти годы. Давал результаты. Но обнаглел настолько, что стал поучать оттуда, как надо работать. Фриновский на него взъелся и приказал вернуться. Тот – бежать. Ну и завертелось дело.

— Ромбик тебе оно не принесёт?

Решетилов щелкнул пальцем по петлице.

— Хорошо бы, – мечтательно закатил глаза Торкин.

Он был уверен, что в свои сорок семь лет давно пересидел как звание, так и должность.

Василий Аверьянович Торкин прошёл славный путь от рядового уполномоченного до старшего следователя без взлетов и падений. У него было самое что ни на есть правильное происхождение: потомственный рабочий. Это позволило Василию закончить рабфак и юридический институт. Мало кто в управлении знал, что начинал свою трудовую деятельность Торкин адвокатом. Но пробыл им он недолго. На толкового парня обратило внимание партийное руководство. И по разнарядке Торкин был направлен на работу в ОГПУ. От прежнего рода занятий он сохранил лишь иезуитскую вежливость при допросах и пристрастие к театру, проявившееся у него в молодые годы. Сказать, что Торкин был службист, это ничего не сказать. Он работал виртуозно, с огоньком. Не было случая, чтобы Василий Аверьянович не расколол подследственного и не заставил его признаться в совершенном злодеянии.