Книга Дети волков, страница 60 – Вера Бук

Отец ждал с нетерпением. Я очень медленно взял ружье из его рук. Сколько гордости было в его взгляде! Я сглотнул и вскинул ружье, как он показывал мне сотни раз. Приклад к плечу, целиться одним глазом, испачканную руку положить на спусковой крючок. Внутри меня еще теплилась надежда, что Бунтарь поймет, что это не игра. Почему он не разворачивается и не убегает, черт возьми? Разве животные не чуют опасность? Но он ее не чувствует. Бунтарь видит перед собой свою стаю, своего брата, который вырастил его. Каким глупцом я был, решив завести волка, приручить его в месте, где все охотятся на волков. Когда кормил его козьим молоком с рук, я думал, что смогу спасти его, но я подписал ему смертный приговор в тот же день.

Проваливай, черт возьми! Мне казалось, что я заплачу от отчаяния.

Бунтарь стоял неподвижно, словно мишень, и так близко, что промахнуться было практически невозможно. Нужно было быть слепым, чтобы не попасть в этого волка. Слепым. Я закрыл глаза. Лучше пусть он умрет от моей руки, чем от чужой. Ведь именно я во всем виноват.

— Стреляй же, – хрипло пробормотал отец.

Я выстрелил, не открывая глаз. Раздался оглушительно громкий выстрел, раскатистым эхом разнесшийся по горам. Ему вторили испуганные вороны. Они закаркали и поспешно взлетели ввысь, чтобы тут же упасть на землю. Где был охотник, там была смерть. Вороны это знали. Я чувствовал, как отец рядом со мной от волнения выпрыгнул из укрытия, и открыл глаза. Я задел его. Мое сердце разрывалось на части от вида того, как Бунтарь, скуля и прихрамывая, уходит.

— Что ты творишь, малец?! – Отец вцепился в ружье и попытался вырвать его у меня из рук, но я больше не хотел его отдавать. Я цеплялся за рукоять, словно за спасительную ветку, висящую над пропастью. Отец с рыком оттолкнул меня в сторону, и я упал на землю. Он вскинул ружье. У Бунтаря была небольшая фора, но он все равно не успел убежать достаточно далеко. Хороший охотник все равно мог его подстрелить. А отец был прекрасным охотником. Не раздумывая, я вскочил на ноги и кинулся на ружье отца в тот самый момент, как он нажал на курок. Я грудью упал на ствол ружья, и он был насколько раскаленным, что на секунду мне показалось, что пуля прошила меня насквозь. Пуля метнулась в землю, и отец закричал. Нет, не в землю, понял я. В папину ногу. Он выстрелил себе в ногу. Я прострелил отцу ногу.

Отец ревел не своим голосом. Его лицо исказилось от боли, и он упал, а я в недоумении посветил фонариком на черную дыру, зияющую в его ботинке. Отец стонал от боли и ругался, но я был настолько потрясен, что не мог пошевелиться. Мои мысли бешено метались в голове, наталкиваясь друг на друга, пока их не вытеснила одна-единственная мысль: отец меня убьет. Он обязан убить меня. У него нет другого выхода. Я бы мог объяснить ему, почему не сумел попасть в Бунтаря. Я бы смирился с тем, что меня до конца моих дней считали бы неудачником, который не смог попасть в цель, стоящую прямо перед ним. Но я не могу объяснить, почему бросился на линию огня в момент выстрела. Зачем рисковал собой, чуть не поймав пулю, и случайно прострелил ему ногу. Я не мог этого объяснить. Отец поймет. Он поймет, что Бунтарь не был обычным волком и что у нас с ним сложились особые отношения. Отец будет охотиться на него с еще большим остервенением. И если отец не убьет меня, то Бунтаря он убьет однозначно.