Книга Танцующий лепесток хайтана, страница 219 – YeliangHua

Потому что было слишком поздно.

Он любил его.

Разве можно приказать своему сердцу забыть, как чувствовать?

После того, как первоначальный ужас отступил, всю ночь Чу все еще пытался найти объяснение, которое бы оправдало этот чертов обман. Это было похоже на поиски случайно соскользнувшего кольца в мутной воде: ты не видишь его за толщей ила и грязи — но знаешь, что оно где-то там, на дне.

Что же ему теперь оставалось, если грязь эта въелась, казалось, в саму его душу — а объяснения так и не было?

Признать, что он был готов любить Мо Жаня, даже если тот способен навредить Ши Мэю или причинить вред ему самому?..

Потому что помнил, каким он был светлым мальчишкой — и все еще продолжал видеть в нем отблески этого света даже теперь?..

Ваньнин вышел из такси и, спустя несколько минут бессмысленного плутания по стерильным больничным коридорам, все-таки нашел палату, в которую перевели Ши Минцзина после реанимации. Состояние юноши стабилизировалось, однако он так и не пришел в себя.

Выглядел Ши Мэй едва ли не бледнее белых простыней, на которых лежал. Его левая рука была в гипсе, а грудную клетку перебинтовали так плотно, что, казалось, кто бы это ни сделал — человек этот пытался таким образом воссоздать некое подобие скелета, чтобы удержать дух в разрушенной оболочке из плоти.

Чу Ваньнин, не задумываясь, протянул руку, собираясь поправить сбившееся в сторону одеяло — однако тут же нерешительно застыл, вдруг подумав, что он ведь был последним человеком, кто должен это делать.

Столько лет он пытался защищать Ши Минцзина — но в конце концов они оба все равно пришли к такому финалу.

По его вине.

— Прости, — прошептал он одними губами. — Я должен был ответить тогда. Должен был послушать тебя, но я… не смог.

Боль от произошедшего разрушала — однако почему-то он совсем не был в состоянии плакать, как если бы вся тьма, накопившаяся в его душе, неожиданно поглотила его способность выражать эмоции. Как если бы он опустился на самое дно — и больше не знал ни кто он, ни что должен чувствовать. Его мир заполонила сплошная боль — а кроме нее больше не было ничего.

— Ся Сыни?.. — тихий голос сливался с мерным писком многочисленных аппаратов в палате. Однако Ваньнин все равно услышал его — и тут же в ужасе едва не отшатнулся от постели юноши. Лишь в последний момент ему удалось заставить себя поднять на Ши Минцзина взгляд.

— Ши Мэй, я здесь, — он даже не пытался выглядеть ободряюще: ему самому казалось, что еще немного и он провалится сквозь землю на самый последний уровень ада.

— Прости... меня, — Ши Минцзин смотрел куда-то в сторону, как если бы не мог толком сфокусироваться, но ориентировался на голос Ваньнина. Ресницы внезапно задрожали, а в следующее мгновение по бледной щеке потекла влага, отблескивая в холодном свете больничных ламп.

— Ши Мэй, — Чу Ваньнин замер, а затем резко мотнул головой. — За что ты просишь у меня прощения? Я… это я виноват перед тобой. Я не сумел защитить тебя снова. Ты… попал в беду… а я не смог ничем помочь.

Он едва помнил, как опустился перед постелью Ши Минцзина на колени, а затем осторожно поправил подушку под головой юноши, избегая прикасаться к нему — опасаясь, что причинит боль. Впрочем, он догадывался, что Ши Мэй все еще находится под действием обезболивания.