Книга Танцующий лепесток хайтана, страница 154 – YeliangHua

Постановка. Мнение окружающих. Гребаный Ши Мэй...

Казалось, даже погода на улице вызывала в нем куда больше эмоций, чем его бывший ученик.

Мо Жань не мог понять, что именно он совершил такого, что Ваньнин, который еще неделю назад казался в его присутствии таким расслабленным, и который мельком дарил юноше робкие улыбки — внезапно ожесточился настолько сильно, что все, что было между ними, когда они жили под одной крышей, теперь казалось самообманом.

А было ли все это — или, может быть, Вэйюй лишь придумал тепло в глазах Ваньнина из собственного беспросветного отчаяния? Мог ли он так сильно заблуждаться? Неужели Чу Ваньнину было действительно настолько все равно?..

«Нет!!!» — он выдохнул, чувствуя, что не выдержит, если продолжит мыслить в этом направлении. Руки впервые за долгое время била мелкая дрожь.

Он знал, что пережил Ваньнин. Понимал, какие травмы продолжал нести в себе этот человек — так какого хр*на, спрашивается, он, зная все эти подробности и детали, все еще не был в состоянии принять все это как данность? Оказался не способен заставить себя любить балетмейстера той почтительной отстраненной любовью, которая наверняка устроила бы Чу?!

Впрочем, Ваньнин ведь даже на почтительность и элементарную заботу после того случая с настойкой реагировал так, словно Мо Жань оскорблял его до глубин души просто дыша с ним одним воздухом.

Что до самого Мо Жаня, он прекрасно знал, почему повел себя сегодня так безобразно. Вместо того, чтобы сделать усилие над собой и оставить Чу в покое, он словно нарочно принялся расшатывать нервы балетмейстера в надежде увидеть, что же все-таки кроется под маской безразличия. Так хищный пес, клацая пастью, пытается выгнать лису из норы… Вот только Ваньнин не был лисой. Он был котом, который, того и гляди, заберется на ближайшее дерево и будет неделями там сидеть, боясь потом спуститься. Заморит себя голодом, но так и будет цепляться за ветви и шипеть, заслышав лай.

Мо Жань потер отчего-то вдруг ставший раскаленным лоб, чувствуя, что еще немного и слетит с катушек.

Он скорее умер бы чем признался кому-либо, но то темное, уродливое чувство, которое зародилось в нем шесть лет назад, когда Ваньнин выгнал его, так никуда и не исчезло. Насквозь отравленный злобой, укоренившейся в сердце подобно цветам зла, порой Вэйюй едва мог контролировать себя. Не узнавал себя в зеркале. Не слышал, что сам же говорит...

Как можно было одновременно кого-то так сильно любить, и в то же время ненавидеть настолько, что иногда Мо Жань начинал опасаться за собственный рассудок?..

Так отчаянно он желал внимания человека, который словно нарочно всем своим видом и поведением, каждым словом воплощал равнодушие. Будь балетмейстер Чу глыбой льда — и та уже наверняка бы хоть немного оттаяла. Но Ваньнин… его раздражала забота Мо Жаня, он игнорировал любые попытки сблизиться, малейший шаг вперед неизбежно приводил к десяти шагам в прямо противоположном направлении.

Стоило Вэйюю заметить, как темные словно зимняя ночь глаза украдкой останавливаются на нем, как Ваньнин тут же отворачивался, а лицо его принимало совершенно угрожающее выражение.

Только лишь Мо Вэйюй не без изумления отмечал, как балетмейстер Чу кусает губы, а кончики его ушей заливаются нежным румянцем, как этот же человек пронзал его таким взглядом, будто собирался испытать на юноше древнюю казнь линчи.