Книга Алый трон, страница 74 – Эми Лиоу

— Ты указываешь, что мне делать, дитя? – спрашиваю я, и голос Илама сливается с моим.

Лицо мужчины бледнеет. Вокруг раздаются потрясенные охи.

— Скажи, почему я должна стоять в очереди, чтобы вступить в зал, где мне поклоняются? – продолжаю я, упиваясь тем, как каждое мое слово меняет выражение его лица, пока на нем не остается ничего, кроме страха.

— Н-н-нет, моя богиня. П-п-пожалуйста, п-п-прости меня, – заикается он. – Я… я не знал…

Развернувшись, я продолжаю свой путь в толпе. Слухи о моем прибытии быстро разносятся среди паломников. Некоторые падают на колени, с горячностью взывая к своей богине. Другие протягивают мне корзины с подношениями. Руки и ноги паломников дрожат. Это их богиня. Их всезнающая Рашматун, которой они поклоняются всем сердцем и разумом.

Моя грудь наполняется гордостью, а на губах играет легкая ухмылка.

Ради этого стоило убить Гуррехмата и Янадин, подвергнуть свое тело ужасным мучениям, прибегнуть к магии крови – ради того, чтобы принести им благодать.

Я завоевала их любовь и уважение.

Медха и Харун расположились в самом конце зала, прямо перед моим троном, и принимают подношения. На Медхе роскошное одеяние Шира-Ракхти, и она молча принимает дары, которые мои последователи кладут перед ней.

Гордость, переполнявшая мою грудь, улетучивается. Я сжимаю и разжимаю кулаки.

Жрец, стоящий у входа, при моем бесцеремонном прибытии вздрагивает.

— Стой. Что ты… – Его глаза расширяются от удивления, когда он узнает меня. – Моя… моя Ракхти. Ты поправилась.

— Я не Ракхти, – провозглашаю я так громко, чтобы мой голос разнесся по всем расщелинам и углам Паруватара. – Я Рашматун.

Голоса, заполнявшие воздух, внезапно умолкают. Я иду по ковру, со шляпы капает вода, ноги перепачканы грязью. Никто не пытается протестовать. Самая сильная паника исходит от верховного жреца. Тем временем изумление Медхи сменяется ослепительной улыбкой.

Она вскакивает.

— Бинса! – орет несносная девчонка. – Ты очнулась!

Она бросается ко мне, крепко обхватывая меня руками за талию и вышибая воздух из легких. Крошечная фигурка дрожит, хотя я не чувствую никаких следов страха.

Я не сразу понимаю, что плачет она от облегчения. Несколько секунд я стою в полной растерянности. Затем напоминаю себе, что я Рашматун, одинаково беспристрастная ко всем, даже к странным, но милым девочкам.

— Держи себя в руках, – выговариваю ей я.

Медха печально смотрит на меня, но почтительно отступает, бормоча:

— Прости.

Харун тоже встал. Он шагает ко мне, на лице написано полное изумление.

— Моя богиня, – произносит он. – Ваш сосуд полностью исправен.

— А чего ты ожидал от моего сосуда? – вопрошаю я.

— Лекари… они… они сказали, что ее нельзя спасти…

— Но ее спасли. Какой-то полуурвас, ни много ни мало.

Харун вздрагивает от моего тона. Хорошо. Я хочу, чтобы он запомнил, как стыдно быть осмеянным собственной богиней, как стыдно сознавать, что какая-то полукровка проявила большую верность, чем потомок благородного рода.

— Что ты здесь делал, Харун? – спрашиваю я.

Нужно сообщить об этом Ракхте Асахару, думает он, и его слова, словно колокол, звенят у меня в голове.

Интересно. Когда я предстала в виде Рашматун, Нудин запаниковал. А теперь Харун намерен сообщить обо всем Асахару. Но почему? Хотя обычно Рашматун входит в свой сосуд лишь во время ритуального призыва, ни в одном храмовом тексте нет упоминания, что она не может явиться незваной.