Книга Алый трон, страница 157 – Эми Лиоу

Я вспоминаю «Сказание о Ташми», историю о бессмертном существе, родившемся без лица и без имени, но желавшем, чтобы его узнавали и почитали. Я живописую деревни, затерявшиеся высоко в горах, и города, процветающие под опекой богов. Ташми оживает в моей голове, его боль и одиночество так схожи с моими – до той самой минуты, когда боги жестоко его наказывают.

Когда я заканчиваю, кажется, будто завеса, что окутывала все вокруг, сдернута. Я снова могу дышать, вижу лицо Медхи, ее горящие от изумления глаза.

— А что с Ташми стало потом? – спрашивает она.

— Официального продолжения нет, но… – Я подмигиваю ей. – Если будешь хорошей девочкой, я подумаю, что могло быть дальше.

Она хихикает. Затем улыбка исчезает и перед мысленным взором Медхи встает лицо Адарш.

— Теперь я понимаю, каково это – иметь настоящую мать, – шепчет она.

— Не говори так, Медха, – упрекаю я ее. – Твоя мать остается твоей матерью, что бы ты про нее ни думала.

Не то чтобы я могла применить это к себе, просто так принято говорить. Такого ответа от тебя ждут.

Медха утыкается лицом мне в живот:

— А какой была твоя мама, Бинса?

Мои пальцы напрягаются.

— Доброй, любящей, заботливой, – отвечаю я. – В ней было все, чего ждешь от матери.

— А что с ней случилось? Почему я ее не вижу?

Надо же ей было задать именно этот вопрос!

— Она… исчезла. – Я отстраняюсь от Медхи. – Раньше она жила вместе со мной в Гханатукхе. А в один прекрасный день встала и ушла, и никто не знает куда.

Это официальная версия, которая принята в храме. За исключением того, что никто не удосужился выяснить, как именно исчезла Кавита. Никто не удосужился организовать поиски. Если бы они прочесали скалы ниже Бакхала, то, возможно, нашли бы изувеченное тело и вещи, разбросанные вокруг. Но они только вздохнули с облегчением, когда Кавиты не стало.

Ты была рождена для величия, дочь моя, звучит в голове ее голос.

И все мое тело охватывает холод.

— Бинса, все хорошо, – говорит Медха, прорываясь сквозь окутавшую меня пелену ужаса. – Ты не обязана рассказывать о своей матери, если не хочешь. Извини, что спросила.

Я заставляю себя сделать глубокий вдох. Я здесь, настоящая, живая, дышащая. И ко мне прижимается Медха, а не Кавита.

— Ты должна радоваться, что твоя мама все еще рядом с тобой, Медха.

Однажды ты с ней помиришься, думаю я про себя.

Медха кивает и замолкает, оставаясь в моих объятиях. Я шаман крови, напоминаю я себе. Я не должна привязываться к людям, которых намерена использовать для достижения своих целей.

И все же, когда я думаю, что придется проститься с Медхой, мое сердце рвется на части.

Я решаю отменить уроки. Сегодня у меня нет времени ни развлекать Икту, ни развеивать хандру Медхи по поводу ее коронации. Она оставалась со мной до самого рассвета, явно довольная, что не приходится ничего объяснять. Однако прежде чем мы расстались, ее настроение испортилось, и я ощутила скорбь, которая пронзила меня до глубины души.

Впрочем, у меня есть дела поважнее, чем братья, предпочитающие жить своей жизнью, и приставучие девчонки.

По моей просьбе Джирташ зовет Нали в мою комнату. Служанка появляется у двери в мгновение ока, будто весь день только к этому и готовилась.

Жестом я приглашаю ее сесть, но она предпочитает стоять; я не настаиваю. Достаю с полки том длиною в две моих ладони. На переплете краткая надпись: «История Аритсьи», но внутри полость – там лежит книга Привинду. Коробку подарил мне Икта, радостно сообщив, что таким способом студенты Дахлу тайком проносили в университет листья кобира, ракши и все, что отдаленно могло сойти за контрабанду. При воспоминаниях язык сводит от кислоты, и я сую коробку подальше, предварительно вытащив книгу Привинду.