Книга Любовь не спрашивает. Часть 1, страница 98 – Элен Бергман

Высокий, с очами цвета весеннего неба и улыбкой, от которой сладко замирало сердце. А эта дуреха Мойра… она даже не осознала, какое сокровище предстало пред ней. Она смотрела сквозь него, погружённая в свою учёбу.

Но он заметил меня. О, он не мог не заметить!

Я уже вошла в ту пору, когда расцветает женская сила, и я в совершенстве знала, как ронять взгляд, как вкрадчиво молвить и как склонять голову, являя белизну шеи. Он шептал мне слова, каких я прежде не слышала — сладкие яды, нежные клятвы, от которых кружилась голова и почва уходила из-под ног. Он обнимал меня с такой яростной страстью, будто во всем подлунном мире существовали лишь мы двое, украдкой воровавшие мгновения у вечности.

А потом — под сенью старой яблони, где трава была ласковой и хмельной от летнего зноя…

Нет. Он не брал силой.

Я сама принесла ему свою невинность, как приносят дары на алтарь.

То была сладкая, восхитительная связь, краткая, как вздох южного ветра.

И когда я ощутила, что внутри меня теплится новая жизнь, его дитя, я познала истинное блаженство. Мне чудилось, будто сама судьба, устав от суровости, наконец склонилась к моим стопам. Я летела к нему, задыхаясь от восторга, готовая открыть нашу общую тайну.

А он… Он рассмеялся. Громко. Ледяным, режущим слух смехом.

Он бросил мне в лицо слова, что по сей день жгут калёным железом: на шлюховатых дочерях бастардов, охочих до чужой ласки, венец не надевают. Его законной супругой, хозяйкой его земель и сердца, станет леди Мойра.

И, словно я была случайной девкой из портового кабака, а не той, что вверила ему свою честь, он швырнул мне серебряную монету — «в уплату за услуги».

Мне. Элли.

Я до сих пор слышу в ушах тот звон — сухой, надменный лязг серебра о камни. В тот миг во мне умерла наивная девочка и родилась чёрная вдова собственной любви.

И тогда, не помня себя от стужи в груди, я пошла к бэн-лиис. К Эринейе. К той самой жуткой старухе, чьё имя честные люди произносили лишь шёпотом, поспешно крестясь. Её хижина притаилась на краю гиблого болота, пропитанная запахами едкого дыма, вяленых трав и могильного тлена. Очи Эринейи, затянутые мутной пеленой, видели куда больше, чем дозволено смертным.

Она выслушала мою исповедь молча. В её молчании не было ни капли осуждения, ни крохи сочувствия. Лишь слова, острые, как серп:

— Хочешь предать забвению — заплатишь навсегда.

И я заплатила. Без раздумий. Без содрогания.

Старуха подала мне отвар — густой, иссиня-чёрный, горчащий на языке самой смертью. Я осушила кубок, не дрогнув ни единой чертой лица, полагая в безумии своём, что смываю позор. Той ночью я корчилась в муках на соломенной подстилке, до крови кусая край одеяла, дабы не огласить лес истошным криком. Казалось, из чрева моего вырывают не только плод греха, но и саму искру жизни.

А когда рассветная мгла коснулась порога, Эринейя произнесла свой приговор, спокойный и беспощадный:

— Детей тебе более не носить. Никогда.

Это слово ударило наотмашь, сокрушительнее, чем ледяной смех Ангуса.

Никогда.

С той проклятой ночи в моей душе воцарилась зияющая пустота. И в этой пустоте, точно сорняк на погосте, взошла и окрепла ненависть. К нему — за его низость. К себе — за погубленное нутро. Но пуще всего — к ней. К этой никчёмной кузине Мойре, которой всё подносится на золотом блюде: и высокое имя, и незапятнанная честь, и богатый удел, и лучшие женихи.