Книга Любовь не спрашивает. Часть 1, страница 93 – Элен Бергман

* * *

Утро ворвалось в покои холодным золотом, и когда тяжёлая дубовая дверь наконец отсекла мир снаружи, время для них двоих остановилось. Амлайб шагнул вперёд, и в мгновение ока Мойра оказалась в его объятиях — хрупкая, изнурённая, но живая. Он прижал её к своей кольчуге с такой неистовой силой, словно боялся, что она рассыплется призрачным маревом, рождённым его истосковавшейся душой.

Скупые, горькие слёзы — редкие гости на лице сурового владыки — безмолвно проложили тропы в густой седине его бороды. Мойра же плакала открыто, по-детски, уткнувшись в пропахшее дорожной пылью плечо отца, выплёскивая всю скопившуюся за луны плена боль.

Когда буря рыданий утихла, они сели друг против друга. Амлайб не торопил её; он ждал, пока тишина сама превратится в слова. И она начала свой рассказ.

Она говорила о бесконечном море и днях в трюме драккара, где каждый скрип обшивки казался стоном её собственной свободы. О том, как её стерегли, точно ненавистный груз, о цепях, сковывающих её движение. О Хоконе она поведала ровно и сдержанно, пряча взор, ибо уста её не могли перешагнуть через бездну стыда и горечи. Есть раны, что не затягиваются от речей, и Амлайб чувствовал их безмолвный крик, до белизны сжимая дубовый подлокотник креста.

Затем голос её окреп, когда она заговорила о побеге — о той безумной ночи, пахнущей волей и ледяным ветром. Она рассказала о своих побратимах: Степане и Эдварде, чья верность стала её щитом, и о Макаре, благодаря которому её не поглотила морская пучина.

— Золотая змейка, серый волк и чёрный орёл, — прошептала она, и в глазах её мелькнуло отражение иных костров. — Волхв с глазами цвета вечности предрёк, что нити их уже сплетены в неразрывный узел.

Амлайб вздрогнул, когда Мойра извлекла из-за пазухи триединый амулет — священный залог клятвы трёх родов. Металл хищно и гордо блеснул в утреннем луче.

— Мы поклялись, отец. Не ради корон и власти, но ради жизни и мира, которые выше амбиций королей.

Она закончила рассказ вестями из Франкии: о благородном Гуго де Понтье и его мудрой супруге Гизеле, дочери великого Капета, что дали ей кров и слово чести под сенью своих знамен.

В покоях воцарилась гулкая тишина. Амлайб долго и пристально взирал на дочь — перед ним сидела уже не та беззаботная дева, что собирала вереск на холмах Гэллоуэя. Перед ним была женщина, чья душа закалилась в горниле плена и страха. Он видел в ней великую боль, но ещё большую — несокрушимую силу. И старый мормэр с тяжёлым сердцем осознал: судьба его дитяти отныне принадлежит не только его дому, но и великой пряже, что вяжут боги над миром.

* * *

Свейн негодовал.

Этот щенок, его братец, вновь стал помехой. Не смог сдержать свой нрав, не сумел сыграть тонко — там, где требовалась выдержка, он выбрал мордобой и хмель.

Свейн мерил покой быстрыми, рваными шагами, и каждый его шаг отзывался гулким эхом в тишине.

Он помнил — всегда помнил, — что Хокон был баловнем судьбы и любимцем отца. Сын последней жены, золотоволосой Торы, дочери верного соратника старого Харальда Синезубого, ярла Эрика. Хокону прощалось всё: и дерзость, и хмель, и неразумие. Его путь был устлан мягкими мехами отцовской милости.

Свейну же приходилось выгрызать право на каждый вздох.

Он был вторым сыном от первой жены, тем, кому не прочили трона и не шептали на ухо сладких посулов. Его не гладили по голове в знак особого расположения, и корона казалась ему далёкой звездой, недоступной для второго. Но судьба, подчас коварная, благоволит не любимчикам, а дерзким.