Книга Любовь не спрашивает. Часть 1, страница 89 – Элен Бергман

Мать не прожила долго после войны — туберкулёз не оставил ей шанса. Но она успела дать мне имя. Тор. Мощное, древнее имя, которое в её устах превратилось в нежное «Торик». А я, маленький глупый мальчишка, не выговаривал букву и переделал себя в Толика. Анатолия.

Хоконов... Теперь я понимал, откуда эта фамилия. Дед просто записал меня на свой лад, сохранив эхо того имени, которое носил мой настоящий отец. Хокон.

И вот теперь я здесь. В теле человека, которого зовут так же, как моего предка. В десятом веке, в мире, о котором мой отец-датчанин, возможно, слышал лишь легенды. Это не просто реинкарнация. Это возвращение к истокам. Мой дед-лесничий учил меня понимать лес, лечить раны и быть сильным. Видимо, пришло время применить эти знания здесь, в теле этого жестокого ярла, чтобы исправить то, что он натворил.

Дед был моей единственной академией. Он не признавал пустых разговоров, считая, что мужчина стоит ровно столько, сколько могут его руки. В карельской глуши он научил меня чувствовать лес, как самого себя: читать следы, находить целебный корень под слоем мха и выживать там, где другие видели лишь холод и смерть. Я знал язык трав, умел плотничать так, что стружка летела белым кружевом, и владел ножом не хуже, чем он — своим старым ружьем. Мог лечить животных, быть сантехником и слесарем — словом мог, все то, что должен знать и уметь мужчина.

«В лесу нет места слабости, Торик», — говаривал он, и я верил.

Но тогда, будучи наивным мальчишкой, я грезил о другом. Мне казалось, что моё призвание — не спасать заблудившихся грибников, а лечить людей в чистых белых кабинетах. С аттестатом в кармане и надеждой в сердце я рванул в город, штурмовать медицинский институт.

Реальность оказалась циничнее моих мечтаний. В те годы не было конвертов под столом, зато процветало то, что было посильнее денег — «блат». Заветные списки заполнили дети нужных людей, а мне, внуку лесничего из Сортавалы, места не нашлось. Экзамены я сдал, но система меня выплюнула.

Я не стал горевать долго. Той же осенью, под шелест увядающей листвы и крики улетающих птиц, я сменил гражданский пиджак на армейскую шинель. Армия стала моим вторым домом, а дедовы уроки — единственным, что помогло мне там найти своё место.

Судьба распорядилась мудро: службу я нёс в погранвойсках, совсем рядом с родным домом. Карельские скалы и потаённые тропы, которые я знал как свои пять пальцев, сослужили мне добрую службу. Пока другие плутали в тумане, я чувствовал границу кожей — так, как учил дед.

Там, среди суровых будней и ночных дозоров, я встретил человека, который определил мою жизнь на десятилетия вперед. Старший прапорщик Кузьменко, начальник ветеринарно-фельдшерского пункта, был мужиком тёртым и проницательным. Увидев, как ловко я управляюсь с лошадьми и как чувствую боль любого животного, он однажды сказал прямо:

— Слушай, Толя, не искушай ты судьбу с этим своим «человеческим» мединститутом. Иди в ветеринары. Зверь — он честнее человека, а характер у тебя наш, пограничный.

Кузьменко предложил план: сверхсрочная служба, заочная учёба в техникуме и место в его пункте под его же крылом. Он обещал характеристику, которая открывала любые двери, и слово своё сдержал. Я последовал его совету и ни разу — ни единого разу в жизни — об этом не пожалел. Работа с животными дала мне то спокойствие и силу, которые не раз выручали в самые тёмные времена.