Книга Овечки изгнанной графини, страница 4 – Люсия Веденская

Она толкнула дверь и шагнула внутрь.

Кабинет встретил ее запахом старой бумаги, воска и чуть горьким ароматом вина. Когда-то это помещение считалось сердцем дома: здесь принимали гостей, подписывали договоры, обсуждали судьбы. Теперь же оно казалось тише и строже.

Тяжелые шторы скрывали половину окон, на полках стояли книги в тисненых переплетах, кое-где покрытые пылью. Картины в золоченых рамах слегка потемнели, и лишь огонь камина оживлял их, бросая красноватые отблески.

У письменного стола сидел ее отец. Волосы его поседели сильнее, чем год назад, плечи будто согнулись под тяжестью забот. Но в движениях оставалась привычная графская сдержанность: он медленно отложил перо, поднял взгляд на дочь и чуть нахмурился.

— Аннет, садись, — сказал он негромко, указывая на кресло напротив.

Она опустилась на мягкую обивку, чувствуя, как напряжение в комнате становится почти осязаемым.

Отец некоторое время молчал, собираясь с мыслями. Тишина нарушалась лишь потрескиванием дров в камине.

— Нам нужно поговорить серьезно, — наконец произнес он. — И я прошу тебя выслушать меня внимательно, без капризов и возражений.

Аннет приподняла подбородок, пытаясь сохранить достоинство. Но сердце стучало быстрее: слишком уж непривычно звучал его голос — не строгий, а усталый.

— Наше положение изменилось, — начал он медленно и провел рукой по виску, будто хотел стряхнуть с себя усталость. — Ты уже, наверное, замечаешь: меньше слуг, меньше писем, меньше приглашений.

Аннет напряглась, но кивнула.

— Долги накапливались годами, — продолжил отец. — И теперь они стали выше того, что я могу удержать. Земли у нас уже отобраны, часть имения конфискована короной, а титул… титул остался только именем.

Она открыла рот, но тут же закрыла: слова отца звучали так, словно он произносил приговор.

— Что же будет с нами? — все-таки выдохнула она.

— «Мы» — это, по сути, уже только ты, — ответил граф. — Я слишком стар, чтобы что-то менять. К тому же, наверняка, мне не смогут просто простить все долги. Но у тебя впереди жизнь. И я должен сказать тебе прямо: от особняка нам придется отказаться. Все, что у тебя остается, — это маленький дом на окраине и несколько овец, доставшихся от твоей бабки.

— Овцы? — переспросила Аннет так, словно слово было ей незнакомо. — Вы хотите сказать, что я… я должна пасти их?

В ее голосе прозвучали и ужас, и смешок одновременно.

Отец нахмурился, но уголки его губ дрогнули:

— Пасти, продать всех или продавать только шерсть — решать тебе. Но это твое наследство, и другого у тебя нет.

Аннет вскинула подбородок:

— Если уж я должна пасти стадо, то уверяю вас, что я справлюсь. И мои овцы будут не хуже графского герба!

Отец тихо рассмеялся, но в смехе слышалась горечь. Он протянул руку и накрыл ее ладонь своей:

— Не смей опускать голову, Аннет. Ты моя дочь. И даже если у тебя останется только пара барашков и старый дом, помни, что титул у тебя в крови. И он сильнее любого позора.

Она кивнула, хотя сердце упрямо сжималось в груди. Разговор был окончен. Она встала, поклонилась и вышла, стараясь держаться прямо.

Но за дверью, в темноте коридора, впервые ощутила, что ее прежняя жизнь закончилась.

Аннет вернулась в свои покои, не зажигая свечей. В полумраке комната казалась чужой. Девушка быстро осознала, что на месте остались те же зеркала, те же тяжелые шторы, та же кровать с вышитыми подушками, но вот сама Аннет словно стала другой.