Книга Овечки изгнанной графини, страница 32 – Люсия Веденская

Она встала, растопила печь и стала ждать утра.

Утром она села за прялку еще до завтрака.

Не потому что торопилась — просто проснулась с ощущением, что ждать больше не нужно. Ночной сон со пустой сценой и ровным светом все еще стоял перед глазами, и в нем не было ни тревоги, ни подсказки — просто пространство, готовое принять что-то новое.

Аннет взяла веретено. Положила на колени горсть шерсти — обычной, из вчерашней сортировки, не переливающейся, просто хорошей. И начала.

Руки помнили. Пальцы нашли ритм сами, без уговоров, и нить потянулась ровно — сначала просто нить, потом теплая нить, потом, через несколько минут, золотая.

Аннет выдохнула.

Тепло вернулось — то самое, привычное, родное уже, как запах этого дома. Не яркое и не торжествующее, просто тихое и ровное, как всегда бывало, когда все шло правильно.

Она прядла долго, не останавливаясь, и думала не о цифрах и не о торговце — просто о шерсти, о движении пальцев, о том, как нить ложится виток за витком. Когда наконец остановилась, за окном уже стояло высокое утро и во дворе слышались шаги Этьена.

Он вошел без стука — они давно перестали соблюдать эту формальность — и остановился у порога, глядя на веретено в ее руках.

— Вернулось, — сказал он. Не вопрос.

— Вернулось, — подтвердила Аннет.

Он кивнул — коротко, как кивают на хорошую новость, которую ждали, но не были уверены. Потом достал из кармана письмо и положил на стол.

— Это пришло вчера вечером, — сказал он. — Я не хотел давать, пока вы не поспите. Оно от вашего отца.

Аннет взяла письмо. Этьен остался стоять у стола — не уходил, и она была ему за это благодарна.

Отец писал короче, чем в прошлый раз. Кредиторы назначили окончательную встречу — через месяц, не позже. Если к тому сроку не будет внесена хотя бы половина суммы, начнется судебное разбирательство. Фамильное серебро уже описано. Последняя строчка была такой же, как прежде — не беспокойся, Аннет — но теперь за ней читалось совсем другое.

Она сложила письмо и положила на стол.

— Месяц, — сказала она.

— Я читал, — произнес Этьен.

— Половина суммы.

— Я считал, — сказал он. — Пока вы спали.

Аннет посмотрела на него.

— И?

Он сел напротив, положил на стол лист бумаги, исписанный цифрами — его почерком, ровным и немного угловатым, как все, что он делал.

— Поставка торговцу через десять дней, — начал он. — Если сделать два полных отреза, это даст треть нужной суммы. — Он провел пальцем по строчке. — Если добавить переливающееся полотно — отдельным свертком, по другой цене, — это даст еще четверть. Итого — больше половины.

Аннет смотрела на цифры.

— Вы сказали, что переливающееся — для другого разговора, — напомнила она тихо.

— Сказал, — подтвердил Этьен. — Но тогда не было срока. Теперь есть. — Он поднял взгляд. — Это не то же самое, что вы делали вчера. Тогда вы думали о том, как это выглядит. Сейчас — о том, зачем.

Аннет помолчала.

— Вы уверены, что разница есть?

— Я уверен, что вы уверены, — сказал он. — И этого достаточно.

Следующие десять дней они работали так, как не работали еще ни разу.

Этьен брал на себя все, что можно было взять — шерсть, станок, сортировку, переписку с торговцем, дрова, овец, починку калитки, которая наконец окончательно слетела с петель. Аннет пряла и ткала — с утра до вечера, с перерывами только на еду и на то, чтобы немного пройтись и размять пальцы.