Книга Целительница из иного мира, страница 8 – Вивьен Ламур

Но глядя на смятое платье, я почувствовала не жалость, а злость. Горячую, яростную. На того возницу, который гнал лошадей, не думая о том, кто может оказаться на его пути. На того, кто сидел в том экипаже, чья спешка оказалась важнее человеческой жизни. Они даже не остановились.

Взвалив на спину тюк с прутьями и привязав к нему сверток с одеждой, я бросила последний взгляд на мост. Теперь я знала. И это знание было тяжелее любой ноши.

— Ничего, Анна, — тихо сказала я, поворачиваясь к дому. — Я за тебя отплачу сполна. Но по-своему.

И я пошла прочь от реки, чувствуя, как с каждым шагом во мне закипает не отчаяние, а решимость. Решимость выжить, отстроить все заново и, возможно, когда-нибудь посмотреть в глаза тем, чей экипаж стал причиной нашего с Анной странного союза.

Утро встретило меня пронзительным солнечным лучом, пробившимся сквозь отдраенное до скрипа мутное стекло. В хижине пахло не плесенью и тлением, а свежей соломой и дымком. Чистота, даже такая относительная, была не просто приятна: она была необходима, как глоток воздуха после удушья.

Платье и накидка, вычищенные до дыр накануне вечером щеткой из грубых прутьев и высушенные у огня, висели теперь на веревке во дворе, безропотно отдавая последнюю влагу осеннему солнцу. Смотреть на них было странно. Это была не просто одежда. Это была броня. Первый доспех в моей новой войне за существование.

Марта, устроившись на своем месте у окна, с поразительной ловкостью поворачивала в пальцах ивовые прутья, вплетая их в остов будущей корзины. Ее движения были выверены годами, почти машинальны.

— Бабушка! — крикнула я, подходя ближе. — Я отнесу Элайдже готовые!

Она подняла на меня глаза, кивнула, и ее пальцы на мгновение замерли, указывая на аккуратно связанную охапку корзин в углу. Ее молчаливое одобрение грело сильнее утреннего солнца. Этот жест, эта простая просьба – значит, она начала мне доверять. Хотя бы в малом.

Связав корзины крепкой бечевкой, я надела платье поверх грубой льняной рубахи. Ткань, хоть и потертая, была чистой и пахла солнцем и дымом, а не речной тиной. Это имело значение. Символическое, но важное. Поверх теплый платок Марты, крест-накрест, для тепла и удобства. На голове ни чепца, ни платка. Только тугая, тусклая, но аккуратно заплетенная коса. Пусть соседки шепчутся. «Убогая» Анна и раньше выбивалась из их представлений о норме. Теперь же мне это было только на руку: мое «странное» поведение спишут на последствия падения в реку.

Дорога к дому Элайджи была недолгой. Его дом, в отличие от нашей лачуги, выглядел основательно и крепко. Бревна были плотно подогнаны, на окнах ставни, а на заборе сушились причудливые кружева рыболовных сетей, напоминавшие гигантские паутины. Воздух здесь был густо пропитан запахом рыбы, дыма и влажного дерева. Запах труда, а не нищеты.

Дверь в его дом-лавку была приоткрыта. Я постучала костяшками пальцев и заглянула внутрь.

— Элайджа?

Он сидел за грубым столом, уставленным деревянными бочонками, и с мрачным видом перебирал серебристые тушки рыбы. Поднял на меня взгляд, и в его усталых глазах мелькнуло удивление.

— Аннушка? Заходи. Корзины принесла?

— Принесла, — я переступила порог и развязала свою ношу. — Бабушка благодарит.

— Цена, как обычно, — пробормотал он, откладывая в сторону не проданную, судя по всему, рыбу. — Не густо сегодня. Народ нынче скупой. Осталось... Никому не нужно.