Книга Развод. (Не) вспоминай меня, страница 35 – Марина Ремарк

— С нуля, Артём.

Он протянул руку. Неуверенно. Будто боялся, что я ударю его. Его пальцы коснулись моей ладони. Холодные. Дрожащие.

— Я справлюсь, Вера Николаевна, — тихо сказал он. — Даже если мне придётся учиться ходить заново.

Я не отдёрнула руку. Но и не сжала его пальцы в ответ.

— Докажи. Я подожду, — сказала я.

Я развернулась и пошла к подъезду. Я не оборачивалась, но знала: он стоит там. Смотрит мне в спину.

Я зашла в свою новую, пустую квартиру. Села на диван. В комнате было тихо. Но эта тишина больше не была тяжёлой. В ней не было лжи.

Я знала, что завтра будет трудно. Знала, что год — это долго.

Но впервые за три года я знала, кто я такая. И впервые за десять лет я знала, что мой выбор — только мой.

Я взяла маркер. Подошла к стене, где висел план моих дел. И в самом низу, под списком аудитов и графиков, твёрдо дописала одну фразу.

«Отныне я — та, кто решает».

Это был не финал. Это был новый договор. И на этот раз я прочитала его до самой последней точки.

Глава 17.

Глава 17.

Я не знала, что через год запах бетона и свежей краски станет для меня запахом свободы.

Я стояла в огромном, залитом солнцем холле флагманского квартала «Речной». Стекло. Сталь. Мрамор, который я выбирала сама, уже не оглядываясь на бюджеты, навязанные свёкром. Год назад здесь были только котлован и горы строительного мусора. Сегодня — лучший жилой комплекс Москвы. Моё детище.

Триста шестьдесят пять дней.

Я считала их. Не как заключённый, ждущий освобождения. А как бухгалтер, сводящий самый важный баланс в жизни.

Я прошла к панорамному окну. Внизу, в отражении реки, дрожало октябрьское солнце. Город жил своей жизнью, и я больше не чувствовала себя в нём лишним элементом. Сменной деталью.

— Вера Николаевна?

Я обернулась. Молодой аналитик из инвест-комитета стоял у входа в конференц-зал, прижимая к груди планшет. Он смотрел на меня с тем робким уважением, которое не покупается должностью. Оно зарабатывается только в боях.

— Совет директоров ждёт. Все в сборе.

Я кивнула. Я знала, зачем они собрались. Утром мне прислали проект договора. Независимое кресло в совете. Право вето. Прямой контракт, где моя подпись больше не зависела от воли Астахова-старшего.

— Иду.

Я поправила манжеты блузки. Обручального кольца на пальце всё ещё не было. Тонкая белая полоска на коже почти исчезла, но я помнила её. Как помнила всё остальное.

Я вышла на парковку ровно в семь вечера. Воздух был колючим, пахнущим близкими холодами. Чёрный внедорожник затормозил у самого входа.

Он приехал сам.

Артём вышел из машины, не дожидаясь, пока я подойду. На нём было простое пальто, которое он купил себе сам. Без советов стилистов. Без одобрения отца. Он выглядел старше. Спокойнее. В его взгляде больше не было того растерянного тумана амнезии, но не было и прежней, ледяной самоуверенности наследника империи.

— Ты вовремя, — сказала я.

Я смотрела на него и видела не «двоих в одном теле». Я видела человека, который за этот год научился отвечать за каждый свой шаг.

— Я обещал, — он улыбнулся.

Это была не та улыбка из однушки, полная наивной нежности. И не снисходительная усмешка из Москва-Сити. Это была улыбка мужчины, который прошёл через ад и не сгорел.

Он не пытался меня обнять. Не лез с поцелуями. За весь этот год он ни разу не нарушил границ, которые я выстроила из колючей проволоки и своего недоверия. Он просто был рядом. Приезжал, когда обещал. Платил по счетам с личного счёта. Ни разу — я проверяла через Ирину — не позвонил отцу в его изгнание, чтобы спросить совета.