Книга Альпийская охота, страница 35 – Александр Тамоников

— Ах ты, сука! — заорал он, вытирая кровь с лица. Но видя, как один из солдат поднял автомат, он ухватился за ствол его оружия и отвел его в сторону. — Нет! Взять ее! Взять! На площадь! Пусть все видят, что бывает с теми, кто поднимает руку на солдата великой Германии!

Солдаты набросились на девушку, заламывая руки. Она не кричала, не плакала. Только тяжело дышала, глядя на них с ненавистью, которая была сильнее страха смерти.

Ее поволокли к старому вязу посреди деревенской площади, где еще висела ржавая цепь для скота. Сбежавшиеся жители жались по углам, вжимая головы в плечи. Никто не смел вмешаться. Слишком часто за эти годы они видели такие же серые от усталости лица людей в форме, которые творили расправу без суда и следствия. Среди невольных зрителей были и несколько солдат вермахта, которые задержались в этой деревне, чтобы отдохнуть. Они смотрели на происходящее с усталым равнодушием.

Фельдфебель лично набросил петлю на сук. Веревка была грязная, грубая. Солдаты, поняв забаву, загоготали было, но смех быстро стих, наткнувшись на спокойствие девушки.

Она стояла под деревом с вывернутыми назад руками. Ссадина на скуле кровоточила, платок сбился, открыв короткие, по-мужски остриженные волосы. И в этот момент, в свете заходящего солнца, стало видно то, чего не замечали раньше: не крестьянская это стать, не затравленный взгляд жертвы. В ее осанке, в том, как она сжала челюсти, как смотрела не на веревку, а прямо в глаза своим палачам, чувствовалась порода. Порода человека, который видел смерть и сам ее сеял.

Никто не знал, откуда взялась в деревне эта девушка. Ее раньше никто не видел. Никто не знал, что она не немка и не австрийка. Что русская, Мария Сорокина. Мало кто слышал о каких-то боях в окрестностях, хотя стрельбу слышали часто. После гибели товарищей ей чудом удалось уйти, отлежаться в лесу, а потом выйти к людям. Она прикинулась местной, онемевшей от горя, переждала. Ее задание умерло вместе с товарищами, но инстинкт разведчика, воля к жизни остались. И сейчас, глядя на фельдфебеля, примеряющего удавку, она понимала одно: ее убьют не как партизанку. Ее убьют за то, что она осталась человеком.

— Смотрите, свиньи! — заорал фельдфебель, обращаясь к застывшей площади. — Смотрите и запоминайте! Мы еще живы! Мы еще сила!

Он шагнул к девушке, чтобы накинуть петлю ей на шею. Мария подняла голову, встречая его взгляд. В ее глазах не было мольбы. В них была такая вселенская усталость и такое презрение, что рука палача на мгновение дрогнула. Но только на мгновение.

— Ну, молись, — прохрипел немец, чувствуя, что этот взгляд уничтожает его сильнее, чем любой приговор военного трибунала.

Мария молчала. Она думала о заснеженном Подмосковье, о матери, о ребятах из группы, которые погибли, так и не выполнив задания. «Простите, братцы, что не уберегла…» — пронеслось в ее голове.

В наступившей тишине было слышно, как где-то далеко, на перевале, заурчал мотор. Звук нарастал, эхом отражаясь от скал. Но фельдфебель, ослепленный жаждой крови, уже ничего не слышал. Он накинул веревку на шею девушки и рванул, подтягивая узел. Воздух со свистом покинул легкие Марии. Краски померкли. Она еще успела увидеть знакомое лицо — один из мужчин… Этьен Леблан… он был членом их группы… значит, еще кто-то остался в живых! «Прощай, товарищ», — едва шевельнулись губы девушки, но рывка веревки не последовало.