Книга Скорбь Стража, страница 46 – Мария Токарева

Бенаам, 2025 год

Тело Митрия, некогда сильное и ловкое, оказалось безвольным грузом, подвешенным в паутине черных линий под сводами тронного зала. Линии впивались в плоть, высасывая не только магию, но и саму память о свете.

Каждое движение, каждая мысль давались с трудом, пробиваясь сквозь туман боли. Воздух в зале ощущался тяжелым и неподвижным, пропитанным запахом ладана и тлена, а багровый свет, лившийся из стрельчатых окон, отбрасывал на стены уродливые тени, похожие на гигантских пауков.

В этой давящей тишине прозвучал голос Раата Шаатира, вошедшего в зал. Древний асур расположился на своем троне в полном одиночестве. Похоже, пришел поговорить с глазу на глаз со своим пленником.

— Вот ты висишь под потолком, добрый предводитель семарглов. А я сижу здесь, на троне, злобный император асуров. Мы оба не можем покинуть этот дворец. И ты, «добрый», ненавидишь меня едва ли не сильнее, чем я тебя. Так в чем между нами, в сущности, разница?

— Во всем! – прохрипел Митрий. – Вы… вы твари, которые не способны к состраданию! К любви!

— Ах, к любви. Что есть любовь, Митрий? Ты разве знаешь? Вы, семарглы, учили всех братской любви, не так ли? У вас ведь не было разделения на касты, на классы, даже частной собственности и своих домов ни у кого не было. Так любовь ли это? Что такое эта ваша любовь? Братская любовь, которая правит миром. Ее нет… Миром правит страсть, желание обладать кем-то или чем-то, желание подавить, подчинить, сделать своей собственностью. Страсть! Весь мир – океан страстей, – проговорил Раат, и его голос был низким, словно отдаленный грохот подземного толчка.

Митрий, превозмогая боль, заставил себя поднять голову. В его сердце, в самой его глубине, еще тлела искра сопротивления.

— По-твоему, страсть – синоним любви? – хрипло спросил он.

— Нет, – холодно отчеканил Раат, – но миром правит страсть. В разных ее проявлениях. Правят… Страсть и голод. Вот и все.

«Мерзкая тварь! Голод? Голод вампиров, да? Вампиры или Вороны? Кто является более гнусным созданием? – всплыл в голове невеселый вопрос. – Вороны крадут человеческие души, отнимая четвертое естественное право. Ведь кажется, что есть всего три: жизнь, собственность, свобода. Но оказалось, есть и четвертое: право на смерть. Таковы Вороны. Вампиры пьют кровь, чтобы стать сильнее. Но Нираш… Он и Ворон, и вампир. Предатель! Мой главный враг».

Митрий снова посмотрел на Раата. Кем тогда был Раат, если Нираш ощущался как главный враг? Чистой эманацией разрушения и средоточием тьмы? Зачем он тогда, бездушный змей, пришел сквозь темноту красной ночи? К чему взывал?

Еще больше сомнений взметнулось в душе, когда Митрий заметил на холеной коже Раата красную отметину на запястье и… следы когтистой пятерни вокруг шеи. Кому хватило силы и смелости причинить вред древнему асуру?

— Мы пытаемся спасаться от одиночества, чем можем, – вдруг, словно продолжая размышления вслух, произнес Раат. – Но мы просто не умеем быть не одинокими.

Мы скорее будем страдать и искать источники наслаждения, нежели попытаемся раскрыться перед кем-то.

Эти слова, прозвучавшие из уст космического змея, были полны такой нечеловеческой, вселенской тоски, что у Митрия на мгновение сжалось сердце.

— Ты так часто говорил о любви ко всем «братьям и сестрам»… Но помнишь, Митрий, как ты обрек на страдания Сумеречного Эльфа? – Раат поднялся с трона и медленно, с хищной грацией приблизился к своей жертве, поднимаясь на платформе из черных линий.