Книга Бессонная война, страница 243 – Сэм Альфсен

Нуска, помедлив, кивнул. Это было необычно, но разумно. Если куча мальцов будет целый день скакать в полях, испуская дэ, то непонятно, что там вырастет. Если вообще вырастет…

Нуска и Маз наконец добрались до ворот ограды. С помощью дэ Маз отворил резную деревянную дверцу, и лекарь по тропинке скользнул в тень деревьев.

В Сифе Нуску постоянно преследовало ощущение, что он крохотный. Деревья были выше крыш Эрьяры, кусты – в рост лекаря, а трава – выше колена. Если в стенах города за растительностью ухаживали, состригая бурные заросли, то лес за стенами превратился в непролазные дебри.

Они продирались через заросли. Казалось, Нуска где-то далеко-далеко от города, во всеми духами позабытом месте. Светочи освещали покрытые мхом стволы деревьев, птицы оглушительно громко пели. Лекарю удалось услышать заунывную песню белогрудых сирек.

Хватаясь за ветви и грубую кору вековых деревьев, шагая след в след за Мазом, Нуска чувствовал, как его переполняет земляная дэ. Она струится по коже, впитывается в тело, наполняя его силами и одновременно мутя рассудок.

Маз ни с того ни с сего остановился. Он застыл возле трёх осин. Мягко коснувшись белого тонкого ствола, этот крепкий мужчина обнял сначала одно древо, затем второе, а затем третье, что поменьше. В глазах сифа застыла тоска, и с таким выражением лица он по очереди поцеловал листья осин. Так нежно, будто руки любимой женщины.

— Нуска, это мои отец и мать. И младший брат.

Лекарь сглотнул. Неловко качнувшись, стараясь не наступать на корни предков Маза, он присел на траву и коротко поклонился, задрав голову к кронам деревьев.

— Маз, не грустно ли это?

— М? – не понял сиф, который был всецело занят тем, что водил пальцами по коре одной из осин.

— Понимать, что это они, но не иметь возможности поговорить с ними, коснуться их, услышать их голоса, – уточнил Нуска, щурясь.

— Нет ничего грустнее в этом мире, чем скучать по мёртвым, Нуска.

Лекарь вздохнул. И прикрыл глаза. В его голове шелест листвы, пение птиц, вялое жужжание уже засыпающих насекомых слились в одну грустную песню. Он тихо напевал её до тех пор, пока перед глазами не вспыхнул пожар.

Нуска подскочил на месте и распахнул глаза. Его сердце колотилось, ладони вспотели, а жилы стыли. Но вокруг было тихо. Ничто не портило тихой идиллии этого места.

Маз стоял прислонившись лбом к следующей осине и что-то шептал. Лекарь со вздохом ещё раз поклонился, поблагодарил ничего не слышащего сифа, поглощённого своим горем, а затем побрёл обратно к воротам, ведущим с кладбища в город.

* * *

К полудню Сифа начала пробуждаться от оцепенения и вездесущего порядка. Стражники оставляли свои посты, громко перекрикиваясь и поздравляя друг друга. Женщины, увешанные сумами, куда-то спешили.

Проходя через центр города ко дворцу, Нуска ненадолго застыл, со вздохом оглядев готовившийся к празднику город.

Яблоня, чей ствол смогли бы обхватить только десять человек, взявшихся за руки, уходила в небеса кронами. Её посеребрённые листья шуршали так, словно звенели мягкой песнью. Сифы выстроились в длинную цепочку вокруг дерева – каждый из них подходил, чтобы положить к корням дерева спелые овощи и фрукты.

Нуска припомнил, что Маз говорил о каких-то жертвоприношениях.

«Вот такие жертвы – это правильно! А не то blathien, которое происходило в лесных племенах…».