Книга Берсерка, страница 93 – Наталья Петренко

У берсерки вдруг закружилась голова, а ноги стали ватными. Захотелось сесть на землю, а еще лучше лечь и уснуть. И не просыпаться несколько суток – такая каменная навалилась усталость.

Глядя на ее бледное лицо с запавшими глазами, Ньял решил отложить дальнейшие распросы. Хёгни наконец обрел покой – и от этого было радостно и горько. Чужая девчонка сделала то, что должен был сделать Ньял: позаботилась о Бирне. И все молчали! Никто из деревенских ни словечка не сболтнул: живы, мол… пока еще живы. Правда, Ньял и его жена после смерти сына жили уединенно, гости к ним не ходили, все сторонились, словно чумных. Работница Бот, немая с рождения, и трэль Дан, взятый в плен старшим сыном Ньяла, вот и все общество. Маргит, конечно, заплачет, узнав про Хёгни. Но лучше сколь угодно ужасный конец, чем тот кошмар, в котором они прожили последние полгода. Знать бы еще, чем Ньял так прогневал богов?

Невеселая процессия двинулась к деревне. Первыми убрались люди, пришедшие со старостой. Унесли раненых и мертвого Халли. Бирна шла, постоянно оглядываясь на свой полуразрушенный дом. Мало радости она в нем видела, а вот страху натерпелась и слез пролила без счета. Рансу спешила: надо было перевязать Торвейг. Хорошо хоть кровь из рукава больше не капала.

Кресло Ньяла несли взрослые мужи. И не знали, куда девать глаза от стыда.

«Не решились бы красного петуха пустить, – лениво думала Торвейг. Мысли были вялыми, как толстые налимы в прогретой солнцем речной заводи. – От таких всего можно ожидать. Надо сказать этому старику, что я вне закона… но попозже. Когда посплю».

Ньял их не осудил. Проспавшая почти весь день Торвейг выложила ошеломленному хозяину свою историю: про смертельный поединок братьев, гибель Вигмарра, судилище во дворе Винтерхейма. Как Виглафа пытались убить, а Рансу загодя почувствовала. И как отец, ослепленный горем, сначала не верил ей. Ну и про божий суд, конечно. Как уголь прожег ладонь Рансу, а на руке Мерет остался лишь малый след…

Ньял слушал внимательно, поглаживая седую бороду. Торвейг он поверил сразу. Нет, не оттого, что воительница из Винтерхейма подарила его сыну покой. Будь девушка виновна на самом деле, она вряд ли бы сказала, что изгнана, может, назвалась бы чужим именем… хотя затеряться рыжей берсерке будет сложно, уж больно приметная. И еще Ньял поверил в рассказанную историю, потому что равнодушная и жестокая братоубийца вряд ли вступится за двух никому не нужных женщин и мальчика.

— В Рогаланде был некогда Эгиль, кузнец. Слышала о таком?

— Да. – Торвейг осторожно кивнула. И вдруг заулыбалась неизвестно чему. – Эгиль раньше ходил на корабле моего отца. Он потерял ногу в бою.

— Знаю. – Ньял тоже усмехнулся. – Он живой еще, старый хрен?

— Нет, умер. В том году.

Ньял вздохнул, повесил голову. Да, от Эгиля давно вестей не передавали.

— До твоего отца Эгиль был в хирде у ярла Асбьёрна Полуэста, который сейчас пьет хмельной мед за столом у Всеотца. Там мы и сдружились, крепко. Мальчишкой Эгиль попал в плен, его продали во дворец какого-то восточного владыки. Он и по молодости был не особенно разговорчив, ничего о себе не говорил, а может, просто не помнил… – Ньял сплел тонкие узловатые пальцы.

Торвейг начала терять терпение: почему они вдруг говорят об отце Торгрима? Какое отношение он имеет к произошедшему?