Книга Храмовница, страница 84 – Елена Тимофеева

Демира почти наяву ощутила тепло его лёгкой сухой ладони, прикосновение пряди седых волос к щеке — точно принесённой ветром паутинки. Слёзы подступили к горлу, и горьким сделался сахар. Удушье сжало грудь, она упала на постель, зарылась лицом в подушку и зарыдала — отчаянно, безутешно, снова ощутив невыносимую боль потери родных и прежней счастливой жизни.

Слёзы не принесли облегчения, но забрали последние силы. Усталость пришла, и Демира не заметила, как заснула, угревшись на тёплой овчине. А пробудившись, почувствовала себя отдохнувшей. Правда, усилилось кровотечение, но зато ушла боль. Ничего, в пути справится, тряпок чистых покуда хватает.

Скоро в дорогу, нужно собраться. Хорошо бы рубаху сменить, кровью закапала, когда из носу лило, а чистой нет. Другая тоже грязная, после побоища в харчевне, когда голой задницей кверху свалилась. После боя постирает разом все. Небось, жарко будет, найдётся, что замывать.

Тихий стук прервал её мысли. Демира шагнула к двери, отворила. На пороге атаман стоял, привычно сдвинув брови под спадающими на лоб кольцами кудрей. Лицо до глаз платком закрыто. Кивнул, входя, протянул ей полотняный свёрток.

— Чистую рубаху тебе принёс.

— У меня есть, — соврала Демира.

Всё сердилась на него, не хотела принимать подарков. И говорить не хотела.

— То сестрицы моей памятка, — тихо сказал Хрюша, — сама вышивала. Надень, прошу. На удачу в битве.

— Так мужская же, на тебя шита, — возразила Демира, развернув свёрток. — Мне велика будет.

— У ворота тесёмки затянешь, сядет хорошо, — подсказал атаман, — а рукава подверни.

— Узор красивый, — Демира коснулась вышивки на белёном холсте, провела ладонью по орнаменту. — Будь по-твоему, — согласилась, — надену.

— И спускайся вниз, — велел он, — трапезничать да в путь-дорогу.

— Как скажешь, начальник, — не возражала она.

Но Хрюша ничего более не прибавил и задерживаться в комнате не стал. Вышел и дверь за собой затворил. Дел по горло, не до игрушек. Поваляли дурака, и будет. Нечего шашни разводить, атаман он, над всеми главный, и негоже ронять себя, будто пацанок сопливый, томимый жаром плоти. Хватило раза, довольно позориться.

Когда Демира сошла вниз, он резал хлеб на большой доске и застыл на миг, поймав её взгляд. Она смотрела на него, только на него, точно никого больше в трапезной не было. Он увидел её открытые запястья — рукава подвернула, но для боя так лучше. Недаром про хорошо сделанную работу говорят "засучив рукава", а про худую "спустя рукава". Под вырезом вязаной безрукавки виден узор, красными нитями вышитый. Колёса солнцеворота, языки огня, снопы хлеба украсили рубаху. Старалась сестрица, трудилась для брата.

Хрюша стиснул зубы, лицо Жихан ему вдруг привиделось. Он крепко зажмурился, отгоняя наваждение, а когда глаза открыл, Демира уже рядом стояла. И взгляд, устремлённый на него, столь спокоен, отрешён был, точно она видела что-то такое, что смертному узреть не можно. И снова холодок пробежал по широкой спине атамана.

Демира потянулась к хлебу, взяла кус, поклонилась, благодаря, отошла и села на лавку. Буслай, молодой, смешливый разбойник, разливал деревянным черпаком из большого чугуна баранью похлёбку.

Ложка у Демиры была своя и не деревяха выщербленная, а добрая, серебряная, с чернью на ручке. Зимой у разбойников в кости выиграла. Пьяный Булат поднял тогда крик, ругался, что сжульничала девка, и Демира без долгих разговоров огрела его той ложицей по лбу, да так, что дурак базластый потом полседмицы с шишкой ходил.