Книга Храмовница, страница 42 – Елена Тимофеева

— Омыл водичкой да свиным салом помазал, — ответил Ливий.

— Ну и добренько, — отозвался лекарь, — заживёт, как на собаке, — и шагнул к дверям, с досадой прибавив: — Стоило ради такой чепухи меня из постели вытаскивать?

— Э, стой, куда? — Настырный вор подскочил, преградил дорогу. — Не видишь, беспамятная она! Жар у ней!

— Это с потрясения, — пояснил невозмутимо Барсук, — нежная барышня, а тут оголили перед всеми да плетьми выпороли! Свари ей сушёной малины и пущай пьёт! Вот, на! — Открыл свой сундучок и достал полотняный мешочек. — Оклемается твоя девка! — сказал уверенно.

— Да не поэтому жар-то у неё! — Ливий схватил мешочек, бросил на скамью подле кровати. — Во, гляди! — Завёл ладонь под живот болезной, осторожно приподнял её и вытащил в несколько слоёв свёрнутую, насквозь пропитанную кровью тряпку. — Точно хлющ! — сказал, бросая в таз, стоявший под кроватью. — Четыре за день сменил, а всё не унимается! Эдак она кровью изойдёт и помрёт насовсем к завтрему утру!

— Так-то да, запросто может! — нахмурил брови Барсук. — Ну-ка, переверни её!

— Да подстели ты под неё! — заполошилась хозяйка. — Ровно весь тюфяк ведь обгадит кровищей и кровать самоё!

— Не зуди, обгадит, заплачу, — обнадёжил Ливий, однако взял с сундука старую, рваную, но чистую рубаху, сложил вчетверо и ловко подсунул под бёдра девушки.

— На спину переверни её, — потребовал лекарь, — погляжу нутро у ей. Хивря, полей, — велел хозяйке, — руки помыть надобно.

— Чё, в поле работал, что тебе их мыть-то? — хихикнул вор. — Белоручка!

— Помалкивай! — отрезал Барсук.

Засучил рукава, достал из сундучка кусок мыльного корня, растрепал его, потёр пальцы и склонился над тазом, подставляя ладони под струю воды.

Ливий снова захихикал. Забавляло его глядеть на руки лекаря — чистые, белые, точно у девицы, с ровно подстриженными розовыми ногтями.

— Ноги ей согни в коленках, — велел Барсук, — и к животу подтяни, будто еть собираешься! А ты, Хивря, встань здесь, — приказал хозяйке, — и свети фонарём вот сюда!

Ливий посерьёзнел, осторожно согнул в коленях ноги девушки, стараясь не глядеть на залитый кровью низ её живота.

— Да крепче держи, чтоб пяткой в харю тебе не заехала! — добавил Барсук.

— Да она ж без памяти! — пробормотал вор.

— Она всё чувствует, — возразил лекарь, — она сейчас в купели ослепительной, совершенной боли, которая хорошо прочищает сознание. И, если я смогу вернуть к жизни эту девку, ей всё будет нипочём! Никаких краёв и границ впредь не убоится. Она сможет всё. Если, конечно, выживет.

Он наклонился, осторожно раскрыл её лоно, оглядел и медленно ввёл в неё свои длинные, старательно намытые пальцы. Другую руку положил болезной на живот, нажал сильно и с мокрым чвяком выплеснул из её чрева лужицу светлой, жидкой крови.

Ливий почувствовал острый железный запах и уткнул нос в рукав рубахи, гася поднявшуюся в груди тошноту. Меж ног страдалицы он и так старался не глядеть, а теперь и вовсе глаза закрыл. Девушка лежала неподвижно, не стонала, не открывала глаз.

Лекарь ещё пошарил в нутре бедняжки, похмыкал, покивал головой и изрёк непонятное:

— Цела матка-то, тока стенка колидора порвана, зашью, и будет жить твоя девка.

— Чё-о? — протянул Ливий и переглянулся с хозяйкой.

— Зашью, сказал, — пояснила она, — твоей девке дырку. Чтоб, значится, больше никто с ней такого худа не сотворил никогда.