Книга Храмовница, страница 39 – Елена Тимофеева

Хрена схватили под микитки и потащили к растущему подле дома тополю, чего ходить-то далеко?! Уж и петлю изладили, набросили на шею, да выскочил к солдатам рыжий толстяк и завопил:

— Что ж это делается? Люди добрые, глядите все! Честного человека, верноподданного государя среди бела дня казнят! — Не дав солдатам опомниться, подскочил к Аврелу Исмагилу и сунул ему под нос карманное медное зеркальце. — Взгляни сюда, мой повелитель! — попросил и склонился так, что едва не подмёл бородой сапоги солтана. — Зришь лик свой, подобный солнцу?

— Ну! — сдвинул брови государь, соображая, куда клонит этот пройдоха.

— А на картинку взгляни, нешто на тебя похож?

На вывеске над входом в харчевню, подкручивая ус, красовался пузатый чёрный таракан в преогромной короне и сапогах на тощих лапках.

— Нешто это ты, отрада и опора края нашего? — возопил в неподдельном ужасе рыжий прохвост. — Да неужто у какого малеваки рука поднимется охаять государя, правящего милосердно и мудро? Ты превратил Киммерию в страну благоденствия, и этот человек на твоей земле построил сей дом, дабы мирно заработать кусок хлеба и уплатить налог в твою казну во славу и процветание государства!

— Он правду говорит, повелитель! — возопил насмерть перепуганный трактирщик, едва удерживаясь на шатающемся под ногами берёзовом чурбаке. — Вырви мне язык, если я посмею хулить тебя!

— Так кого ж ты над дверью повесил, пёс ты помоешный? — скривил губы Аврел Исмагил.

Жёлтый от страха Хрен метнул отчаянный взгляд на Ливия, и тот охотно пояснил:

— Так то ж царь Лемурии, пресветлейший! Аль не признал? Вон и усы его, и пузо его! Нешто у тебя, моё солнце, такие тощие да куцые усы? Да и живота тебе такого нипочём не нажрать, ты ж все дни в разъездах! Глядишь, как народ твой живёт, советуешь, помогаешь, до самой темноты в делах государственных, когда ж тебе такой мамон отрастить было?

Аврел Исмагил, перепоясанный широким шёлковым кушаком, удачно прячущим его круглое брюшко, распрямил спину, подтянулся. Взглянул в зеркальце, довольно усмехнулся, падкий на лесть, как всякий слабый, допущенный до власти человек.

Зевак к харчевне набежало отовсюду, молчком глаза пялили, рты разинув, ожидали ответа государя.

— Вон и корона-то его, Лемурийского царя-то, Кира Кризана, она самая! — продолжал разоряться Ливий. — Наш-то государь такую кастрюлю с зубцами на челе носить не станет! Уши и хвост отрубить тому псу, кто эту ползучую пакость сравнил с государевым ликом! Где тот смутьян, пресветлейший?

— Дык вон же он, Параска, он, лупоглазая лягва! — заорали с готовностью солдаты.

— Держи его, улизнёт, паскудник!

— Тащи его сюда!

Незадачливый шпион хотел спрятаться в толпе, да не вышло, схватили, вытолкали к ногам владыки.

— Стало быть, — метнули молнии очи Аврела Исмагила, — я тебе на таракана похожим кажусь?

— Пощади, пресветлейший! — возопил соглядатай, стуча зубами от страха, и бухнулся на колени, лобызая носки красных солтановых сапог.

— Повесить! — брезгливо сморщился правитель.

С шеи Олафа сняли петлю, стащили трактирщика с чурбака, а несчастного выслужника на деревяху поставили. Миг — и затрепыхался в петле холуй Параска.

— За что боролся, на то и напоролся, — степенно молвил Ливий и завопил так, что на другой улице услыхали: — Хвала государю нашему, творящему мудрый и справедливый суд!