Книга Храмовница, страница 33 – Елена Тимофеева

... ослепительный свет взошедшего над рекою солнца позолотил её волосы, сорвал улыбку с красных, выпачканных ягодным соком, губ.

Она шла по ниве, обрывая растущие в пшенице синие васильки, и обломанные стебли кололи босые ноги, но не причиняли боли, а лишь дразнили, смеялись, веля быть зорче при выборе пути.

Ветер прошёлся по хлебному полю, всколыхнув его, точно золотое море, и Демира услышала тихий стук падающего из переполненных колосьев тяжёлого, спелого зерна.

Серая перепёлка порскнула под ноги, запрыгала, волоча крыло и отчаянно крича. От гнезда уводила. Демира улыбнулась, пошла левее, сожалея, что потревожила птичку-мать.

Суслик вынырнул из норки, встал столбиком, сложив лапки. Всюду кипела жизнь.

Над полем, твинькая, низко пролетели ласточки. К дождю.

Солнце светило ярко, но ветер уже гнал из-за леса засидевшиеся в безделье толстые серые тучи. Растреплет их, прогоняя скуку, и обрушит на деревню весёлую летнюю грозу. Побегут босиком по лужам мальчишки, выскочат из домов заполошные бабы, спеша утащить в дом сохнущее бельё. Омоется зелень деревьев, радостно раскроются чашечки полевых цветов, и через весь небосвод от края и до края изогнётся расписным коромыслом радуга.

— Она прекрасна! Подарок, достойный государя!

Демира вздрогнула, просыпаясь. Вскинула руку, провела по глазам, отряхивая остатки сна, той, прошлой жизни, утерянной безвозвратно.

У кровати стоял высокий грузный мужчина в алой шёлковой рубахе, опоясанный дорогой перевязью, расшитой разноцветными каменьями. Щурил карие глаза, плавил жаром голодной плоти, оглядывая новую наложницу. Кривил толстые мокрые губы в сладострастной ухмылке, подрагивал заросшими чёрным волосом ноздрями, хватая воздух в жадном нетерпении.

— Диво, как хороша! — заключил, причмокнув сальным ртом, расстегнул перевязь и бросил на ковёр.

— Иди ко мне, сладенькая! Потешимся вволю!

Горячие потные ладони схватили Демиру за плечи, потянули к себе. Она успела скользнуть пальцами под подушку, вытащить заточенную пряжку и зажать в кулаке.

— Медок гречишный! — пробормотал правитель, стиснул её грудь, лизнул шею, ожёг змеиным жалом жирного языка.

Через тонкое полотно рубашки она почувствовала сырость его червей-пальцев, запах его похоти, смешанной с жасминовым и сандаловым маслами, и содрогнулась, не в силах сдержать себя.

— Сейчас потешимся, сейчас, — загоготал довольный Аль Магруф, приняв дрожь её отвращения за дрожь желания, — медковенькая моя!

— Любишь медок? — спросила Демира, удерживая на губах призрачную улыбку.

Не разглядел государь за пеленой вожделения чёрной ярости в её глазах, переглотнул тяжело, опустил липкую пятерню на её бедро, задирая подол белой рубашки.

— Люблю! — прохрипел в предвкушении. Капля жёлтой слюны сорвалась с его губ, упала Демире на грудь.

— Люби и холодок! — отчеканила она и ударила резко, внезапно.

Всё бы получилось, но Аль Маргуф привстал, чтобы штаны сбросить, подался назад, и ей не хватило расстояния, не дотянулась! Лишь чиркнула по бычьей шее, а перерезать сонную жилу не успела! Кровь потекла из царапины, вскрикнул правитель, отшатнулся, но разом овладел собой, выругался, ткнул пятернёй в грудь Демире, отшвырнул её.

Дверь открылась, в комнату вбежали солдаты. Демира поняла, что битва проиграна, но лишь крепче сжала в пальцах пряжку от сапога и бросилась на врага, надеясь подороже продать свою жизнь. Взмахнула рукой, зацепила его по рукаву алой, цвета крови, рубахи, прорезала ткань, но не достала до тела. Охранители Аль Магруфа схватили её, вывернули запястья. Каменный кулак молотом опустился на голову, и, падая в беспамятство, она услышала: