Книга Храмовница, страница 226 – Елена Тимофеева

Солнце взошло и растопило лёгкий снежный покров, скрыло следы. К полудню дошли до избушки старой знахарки. Дымилась печная труба, подле дома на верёвке болталась нижняя юбка, утирки сохли, чуть покачиваясь под слабым ветром.

Вышла из хаты Кабарга с ведром в руке, в подоткнутой за пояс с двух сторон юбке, раскосмаченная, сбился на спину старый, выцветший, красный когда-то платок. Она не увидела нежданных гостей, не смотрела в их сторону. Прошла за угол, выплеснула из ведра и поспешила обратно. Демира и Далер переглянулись. Оба увидели, что вылила в сухие листья бабка. Вода была красна от крови.

Они бросились к избушке, Далер первым вломился, за ним Демира. В полумраке они увидели Форельку, стоявшую на коленях, приникшую лбом к печи, с рассыпанными в беспорядке мокрыми белыми волосами. По подолу её нижней рубашки расплылось алое пятно, она держалась дрожащими руками за круглый свой живот и сдавленно мычала, потом упёрлась головой в печную стену и зарычала, сгибаясь в новой схватке, сорвалась на болезненный крик.

Бабка стояла рядом, придерживала её плечи, выжидала.

— Рано же! — ахнула Демира. — Месяц ещё!

Кабарга обернулась, признала их, кивнула сердито.

— Боги не спросили! Значит, пришёл час! Коль их воле угодно будет, выживет!

Про кого она сказала, они не поняли, про дитё или про мать, но переспрашивать не стали.

Далер бросился к роженице, отодвинул бабку, обхватил узенькие плечики Форельки, прижал к своим коленям, давая опору. Она длинно, протяжно выдохнула, когда отпустила боль, повернулась, откинула волосы с белого лба, смахнула капли пота. Глаза её казались тёмными, как вишни, она посмотрела будто сквозь Далера, а потом улыбнулась искусанными распухшими губами и обвисла в его руках.

— Поднимай её тихонько! — велела Кабарга. — До кровати веди. Родит сейчас. А ты воды ещё принеси! — приказала атаманше.

Демира подхватила пустое ведро и выбежала из хатки. Бабка ничего умнее, чтобы спровадить её, не придумала, воды в избе полная кадка стояла. Или не хотела добивать её новой смертью, если дитё неживым родится или Форелька, не дай боги, преставится. Или напротив, не хотела, чтобы в миг прихода новой жизни рядом была она, несущая смерть.

Демире всё равно было. В ней замолчало всё, откричало и оглохло. Когда перестаёшь чувствовать боль, значит, познал её наивысшую, все её острые грани. Она поставила ведро на приступку у домика и пошла к ручью.

Встала на берегу и смотрела, как бежит по камням серая вода, как треплет жухлые бурые водоросли у берега. Громко, мучительно вскрикнула в избушке Форелька, потом на короткий миг наступила тишина, такая, что, казалось, все звуки в мире замерли, замолчали птицы, стих ветер, и даже вода умерила свой бег. А потом роженица испустила истошный крик, и почти сразу же завопил писклявый, керхающий голосишко пришедшего в мир нового человека.

Из глаз Демиры потоком хлынули слёзы.

— Спасибо! — прошептала она. — Спасибо!

Кого благодарила? Беспощадных богов, забравших столько жизней и бросивших вместо них одну, вот эту, недоношенную, слабенькую, жалкой подачкой, малой крохой? Но если жизнь рождается, значит, продолжается жизнь! Ей, обречённой выжить, это было понятно, как никому другому.

Она склонилась к воде, умылась чисто, утёрлась подолом рубахи, постояла ещё сколько-то у ручья и вернулась в дом. На пороге столкнулась с бабкой, несущей узелок из кровавого тряпья. Понесла закопать, догадалась Демира, место всегда земле отдавали, ибо из земли и начиналось бытие. Глубокие морщины на старухином лице будто разгладились, уменьшились, стали похожими на сетку трещин на доньях старых глиняных горшков. А глаза из запавших глазниц смотрели молодо, весело.