Книга Храмовница, страница 195 – Елена Тимофеева

Булат побледнел, сжал кулаки, бросился, целя в глумливую морду, и опять Демира кинулась наперерез, успела, остановила.

— Нет! — вскричала обессиленно, вымученно. — Не смей! Мой он! Но не сейчас! — Вцепилась в его плечи и держала, покуда не унял он сорванное дыхание, покуда не утихло пламя всепожирающей ненависти в глазах, застывших чёрным стеклом.

— Гори оно всё! — глухо выдохнул Булат, когда отпустила дрожь ярости, и дар речи вернулся. — Сжигай тут всё дотла, Демира!

Она кивнула, ощутив внезапный прилив слабой, маятной боли, вступившей в поясницу, сдержала стон, потянулась к Булату, дотронулась губами до его век, опушённых длинными, густыми ресницами. Отстранилась, оглядела его, точно впервые увидела, дёрнула к себе, грубо, резко, и он её так же схватил, опустил ладонь на её затылок, потянул навстречу.

Они соприкоснулись склонёнными головами, сомкнулись лбами, точно делились сознанием, впускали друг друга в свой разум. Странно, зловеще смотрелся этот лишь им двоим понятный ритуал. В их молчании, слаженности и одновременности движений сквозило что-то жуткое, пришедшее не из мира живых, но из мёртвой долины. Не размыкая мрачных объятий, они качнулись влево, вправо, вперёд, так что Булат навис над Демирой, потом она его назад толкнула, отклонила, став на мгновение выше, и тем завершила этот короткий, простой танец смерти. Шагнула к костру, выдернула из него горящую ветку и побежала с холма вниз, к берегу.

У кромки воды стоял Далер, смотрел, как разлеглось, разнежилось солнце на вершине горы. Прежде там высился ослепительно белый храм, а ныне под золотыми лучами чернели лишь обгоревшие столбики колонн.

Бывший мытарь, что рассуждал ещё вчера про отличие человека от зверя, узрел теперь горькую разницу меж истиной и догмой. Он сделал выбор молниеносно, не усомнившись ни на миг. Он предпочёл преступить самый важный из древних законов — «не убий», чтобы её не увидеть убитой. И осознал, что будет преступать его столько, сколько потребуется, чтобы отвоевать для неё ещё один день, ещё один час. Так же, как это делали Халзан и Булат, раз за разом, раз за разом.

Вчера ещё мирный, не воин, сегодня он сурово и смиренно принял данность и верность неправильного выбора, пополнил собою братство её погасшего, закрытого заслонкой затмения солнца.

Он не обернулся на шорох её шагов, лёгких, но неумолимых, безошибочно узнаваемых, как угадывают поступь возлюбленной и пришествие смерти.

— Дай! — потребовала Демира.

Не оборачиваясь, он протянул ей стрелу, жаждущую оборвать её путь, но вкусившую лишь каплю его жизненных сил. Демира разомкнула пальцы Далера, каждый последовательно, медленно, благоговейно, превращая и это действие в ритуал, приняла стрелу, будто взяла на руки замершую перед броском змею, разозлённую, растравившую долгий голод малой кровью. Солнце отразилось в железном языке, лизнувшим жалкую малость живительной красной влаги, и, казалось в ярком весеннем мареве, что дрогнул он в нетерпении.

Всё носило сакральный смысл в этот голубой, пронизанный солнечным светом, прозрачный весенний день. Внезаконники молча стояли на холме. Ждали.

Демира вынула из-за пояса клочок ветоши, обмотала обагрённый кровью наконечник стрелы, подожгла от горящей ветки. Бездымным пламенем занялась плотно намотанная тряпка.