Книга Храмовница, страница 15 – Елена Тимофеева

— Кто избранник твой? — спросила она.

— Ларс, сын Бруно, кузнеца, — охотно ответила Рика.

— Не помню его, — равнодушно отозвалась старшая сестра.

Ей все парни на одно лицо были.

— Что ты! — не поверила Рика. — Нечто можно не помнить Ларса? Ни у кого в племени нет таких прекрасных глаз! А кудри! Точно шёлк! А улыбка!

— Ну, да, да… — рассеянно отозвалась Демира. — Идём в дом. Зофья одна там, с этими… — Она брезгливо сморщилась, тряхнула головой.

Вот здесь Рика вполне разделяла непризнь сестры к мужчинам.

Девушки вернулись в дом. Их непрошенные гости уже оттрапезничали. Залив глотку пивом, Гир Сен похрапывал на лавке, а помощник его Далер рассеянно следил за Зофьей, сбиравшей со стола посуду.

— Идёмте, — сказала Демира, беря лампаду, — устрою вас на ночлег.

Далер поднялся, бесцеремонно тряхнул за плечо своего начальника. Тот вскочил, протёр глаза, ошалело уставился на него, перевёл взгляд на молодую жрицу, стоявшую рядом, и вдруг растянул в недоброй улыбке мокрые губы:

— Откуда на тебе золотой обруч и амулет, девица?

— Из храма Солнца, это жреческие знаки, — ответила Демира. Голос её прозвучал ровно, и тусклый свет лампы скрыл бледность лица и страх, мелькнувший в чёрных глазах.

— А в храме?! — пьяно взвизгнул Гир Сен. — Они взялись откуда? Кто носит твоим богомолкам золото? Твои соплеменники? Здесь есть золотая жила? Вы в реке его моете?

— Что ты, слуга государев, — Демира заставила себя рассмеяться, — откуда злато в наших краях? Те сокровища с незапамятных времён хранятся в храме, и даже самая старая из жриц не помнит, чьи это дары!

— Гляди, девка! — Гир Сен потряс толстым кулаком перед лицом Демиры. — Солгала — дорого заплатишь!

— Я правду молвила.

— Идём уже! — Не выдержал Далер, подхватил товарища под руку и вывел из-за стола.

Рика постелила им в родительской горнице, на ночь окно открыла, чтоб духота не маяла, и завесила от комаров реденькой тканью, через которую творог отцеживала.

Сами легли, где всегда почивали, и сразу уснули, лишь Демире не спалось. Стоило глаза закрыть, виделись мешки с зерном, холсты, меховые шкурки. Экое богатство, стольким трудом добытое, и отдать просто так, за право жить на земле Киммерии!

С досадой думала она, как жили селяне, как бедовали в лютую стужу, в бескормицу, в засуху, в лесные пожары! Как отнимали пашни у кустарниковых зарослей, вырубая колючие ветви и корчуя корни! Как осушали топкие болота, превращая в плодородную ниву! Как приносили из лесу молодые яблоньки, прикапывали у домов, пестовали, плодов дожидаясь, и как радовались, когда выспевали крупнее яичка! Лелеяли эту землю, благодарили её, кормилицу, а хозяевами ей не были.

Хозяева — вот они, храп Гир Сена на весь дом слышен. Приехали и забрали, как своё. А не заплатишь оброк — в тюрьму мужчин, в рабство женщин.

Слушая, как закипает в ней гнев, Демира поднялась, набросила на рубашку большой суконный плат и вышла из избы. Светлая лунная ночь баюкала вёску, качала тихими ласковыми руками, одувала прохладным ветром спящие веки ставен, оглаживала рогозинки на крышах.

Демира села на ступень крыльца, посмотрела на звёзды. Вот они, богов очи, вот кто над всеми хозяева — боги, а не государи. А государь Аль Магруф — смертный, такой же, как все, и оброком деревню обложил лишь потому, что власть обрёл. А не будь её, кто б его послушал?