Книга Замужем за Горынычем. Второй сезон, страница 34 – Мариэль Сальвия

— Кланяйтесь, – негромко сказал Савелий Карлович. – Тут хозяин живёт.

Забава присела в неуклюжем реверансе, Кодекс поклонился по древнему обычаю в пояс. И тогда из щели борти, из темноты, где сонно ворочались пчёлы, выплыло…

Оно было соткано из пчелиного гуда, света сквозь листву, запаха воска и склеено мёдом. Существо размером не больше не самого упитанного кота, похожее очертаниями на бородатого старичка. Оно висело перед гостями, как облачко пыльцы, слегка расплываясь по краям, и Забава с ужасом поняла, что расплывается оно не нарочно, ему просто не хватает сил.

— Бортей Мёдович, – представил старый ворон со скорбной нежностью в голосе. – Дух-хранитель этой пасеки. Хозяин благоярного мёда. Тыща лет договору, что дед его деда заключал с дедом моего деда… а ныне, сами видите. Исчезает хозяин, и мёд с ним силу волшебную теряет. И я, старый пень, всё лето вспоминаю слова договора, и не могу вспомнить. Понимаешь, птенец, к чему я тебя восемь лет зазывал, а последние три, так-то особенно?

Кодекс стоял очень прямо и смотрел на расплывающегося перед ним духа-хранителя.

— Понимаю, – сказал он. – Ты звал не в гости, Карро. Ты звал на службу.

* * *

Вечер первого дня на пасеке закончился, как положено, за богато накрытым длинным столом, при лампе, вокруг которой толклась мошкара, и с историями, от которых Забава попеременно то давилась чаем, то требовала подробностей.

— …а ещё было ему лет семь, – старый ворон разошёлся вовсю, и седые брови его ходили ходуном, – и вычитал он в книжках про по-ря-док. Что всякой вещи место, а всякому делу час. И устроил мне на пасеке учёт. Ульи пронумеровал. Это ладно, пусть дитя играет, думал я. А птенец мне инвентарь переписал. Я решил, что и это стерплю. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не вешалось. Но когда я узнал, что он пчёл считает…

— Пчёл?! – лицо Забавы засияло от улыбки.

— Поштучно. Сидел у летка с грифельной доской три дня. На четвёртый ко мне приходит, крыло на отлёте, вид загнанный, и докладывает: «Карро, в седьмом улье вчера было девять тысяч двести четырнадцать, а сегодня девять тысяч двести девять. Пять пчёл». И доску мне под нос суёт. «Утрачено, – говорит, – без оформления!»

— Их утратил залётный скворец, – попробовал объяснить Кодекс, но стало только смешнее. – И я считаю, что скворец должен был быть учтён.

— Он потом и до скворечника добрался! – Савелий Карлович хлопнул ладонью по столу и по-доброму рассмеялся. – Табличку рисовал с пчёлками и, потом повесил её. «Жилец: скворец обыкновенный, одна штука. Основание вселения: согласие собственника и сезонная аренда»! У меня она теперь на чердаке лежит, я потом покажу.

— Не надо, – испуганно закачал головой Кодекс.

— Надо-надо. – засмеялась Забава, – А правда, – спросила ведьмочка, отсмеявшись, – что первое слово он прочёл в пасечной книге?

— Правда. Только не слово, Забавушка, а запись целиком. Я его тогда уже полгода как подобрал. Молчал он у меня. Ну как молчал, каркал по-вороньи, а по-людски ни звука, хоть и мог уже, но не хотел. Вредный был малец. Сидит, бывало, на жёрдочке у стола и наблюдает за мной. Внимательный такой, глазки бусинки. И вот вечером я записываю: «Июня двадцатого дня роились. Хозяину – благодарение». А воронёнок мой вдруг с жёрдочки голоском хриплым, нечищеным: «Бла-го-да-ре-ние. А это кар-му?». Не «дай» и не «мама», а «благодарение это кому?». – Старый ворон прослезился. – Я тогда и понял, что растёт у меня уважаемый книжник, что учится ему надо. Ведь кто с благодарения чтение начинает, у того душа учётная, но правильная. Такой сперва спрашивает, кому мы должны, а после уж, кто должен нам.