Книга Вечность без тебя, страница 5 – Наталья Тудаль

Я дернулась и проснулась. За окном по-прежнему была осень. В кране по-прежнему шла рыжая вода. Я по-прежнему была Лесей Ветровой, лаборантом, матерью двоих детей и женщиной, которую бросил муж.

Но что-то изменилось. Что-то уже начало просыпаться.

Глава 2

Александр

Москва внизу никогда не спит.

Я стоял у панорамного окна пентхауса и смотрел, как город переваривает сам себя — огни, смог, бесконечные ленты машин, ползущих по МКАДу светящимися гусеницами. Где-то там, в этом муравейнике, рождались, умирали, женились, разводились, брали кредиты и выплачивали ипотеку. Проживали свои короткие слепые жизни, не зная, что за ними наблюдают. Не зная, что мы существуем.

Четвертая ночь без сна. Сон для меня не необходимость. Я могу не спать неделями, месяцами, годами — тело бессмертного восстанавливается иначе, ему не нужен отдых в человеческом понимании. Но иногда я заставляю себя лечь, закрыть глаза и провалиться в темноту, потому что без этого мозг начинает плавиться от воспоминаний. Проблема в том, что в темноте приходит она.

Каждую ночь разная. Рыжая норманнка с ножом в ребрах, которую я нашел на берегу фьорда — она вырывалась, кричала что-то на своем языке и плюнула мне в лицо, прежде чем умереть. Черноглазая китаянка, выпившая яд прямо за чайной церемонией, — она улыбалась, глядя мне в глаза, и ее губы синели быстрее, чем я успевал что-то сделать. Венецианка, шагнувшая с моста Риальто в зеленую воду канала, — я вытащил ее, откачал, держал за плечи, а она хохотала, глядя на мое мокрое лицо, и говорила как сильно она меня ненавидит.

Шесть жизней. Шесть лиц. Одна душа. Зарина.

Каждый раз, просыпаясь, я помнил каждую секунду. Помнил запах ее кожи — он не менялся от тела к телу, легкий, с нотой миндаля и меди. Помнил ее голос — тембр, интонации, манеру растягивать гласные, когда она сердилась. Помнил, как она умирала у меня на руках. Каждый чертов раз умирала, а не выбирала меня. Потому что я давил. Потому что я требовал. Потому что я пугал ее своей бессмертной любовью, как пугает ребенка слишком яркий огонь.

Я отвернулся от окна. Город продолжал мерцать за спиной, но я больше не хотел на него смотреть.

Дверь открылась без стука. Михаэль. Кто же еще. Горбун, хромающий на левую ногу, в неизменном сером костюме, который сидел на его сгорбленной фигуре как на вешалке. В руках — поднос с чашкой. От чашки поднимался пар, пахло травами и чем-то терпким, лекарственным.

— Ты не спал, — сказал он вместо приветствия. — Выпей.

Я взял чашку, но пить не стал. Просто держал в ладони, чувствуя, как тепло растекается по пальцам. Механическое тепло. Оно ничего не грело внутри.

— Я больше не могу, Михаэль, — произнес я, глядя на пар. — Я устал.

Он молчал. Потом подошел ближе и сел в кресло напротив, не спрашивая разрешения. За шестьсот лет совместной жизни мы давно перестали нуждаться в формальностях.

— Ты говорил это в 1847-м, — заметил он тихо. — И в 1912-м. И в 1944-м. Но ты все еще здесь.

— В 1847-м я был моложе, — я поставил чашку на подоконник. — В 1912-м у меня еще была надежда. В 1944-м шла война, и я не мог позволить себе сдохнуть, потому что нужен был Клану. Сейчас мирное время, Михаэль. Клан справится без меня. Совет давно хотел подвинуть меня с поста — пусть забирают. Я свое отслужил.