Книга Опальная жена дракона. Хозяйка северной лечебницы, страница 48 – Диана Фурсова

Здесь будет бульон. Там — очаг для травяных настоев. У той стены — полки под чистую посуду. За перегородкой — место для каши и мягкого хлеба для больных. И дверь во двор — чтобы не тащить все через главный коридор.

— Берем, — сказала она.

— Я так и знала, — удовлетворенно хмыкнула Бригта.

Следом нашли прачечную. Потом — узкую пустующую комнату над западным крылом, куда вела скрипучая лестница из внутреннего коридора. С окнами под самой крышей, с теплом от печных труб и сухим воздухом, идеально подходившую для сушильни трав и полотна.

— Тут раньше яблоки сушили, — сказала Марта. — И травы старая леди тоже держала.

— Теперь будут снова, — отозвалась Ева.

Оставалась теплица.

О ней вспомнила не сама Ева, а Рина, которая догнала их уже во дворе, запыхавшаяся и сияющая одновременно.

— Госпожа, там стеклянный дом за южной стеной! — выпалила она. — Я с Лис ходила смотреть. Он зарос весь, но стекла не все побились. И печь под полом есть, Ольд сказал, если трубы прочистить, там тепло пойдет.

— Это не стеклянный дом, — презрительно буркнул Ольд. — Это зимний сад. Был когда-то.

— Тем лучше, — сказала Ева. — Пойдемте.

Зимний сад оказался именно тем, чем должен был быть дом, если бы в нем жили, а не доживали. Длинное стеклянное помещение, пристроенное к южной стене, с арочными рамами, каменной дорожкой посередине и широкими грунтовыми ящиками вдоль стен. Половина стекол была мутной от времени, часть — треснула, две верхние створки висели криво. Но свет туда все равно лился особенный — не зимний, не тусклый, а чуть мягче, словно даже север был готов сделать уступку ради стекла и земли.

В ящиках торчали сухие стебли чего-то давно умершего. В углу завалился керамический горшок. На дальней стене висела заржавевшая лейка. И подо всем этим, сквозь запустение, упорно жила одна мысль: тут еще можно поднять жизнь.

Хельда, добравшаяся туда вместе с Прасковьей и еще двумя деревенскими женщинами, присела у одного ящика, провела ладонью по земле и хмыкнула.

— Не камень, — сказала она. — Земля живая. Если навоза, золы, тёплой воды и рук не пожалеть, до весны можно лук, щавель, горчичную траву, травки поднять. А к концу зимы и рассаду потихоньку.

Прасковья тут же подхватила:

— У меня золовка это умеет. Мужа в шахте пришибло, двое детей, руки золотые. Если позвать — оживит вам хоть мертвую грядку.

— Зови, — сказала Ева.

— А платить чем будете? — спросила Прасковья без тени неловкости.

В этом Еве нравилась деревня: там спрашивали не вежливо, а правильно.

Она оглянулась на Бригту.

— Горячая еда два раза в день. Мыло для дома. Соль. И немного серебра, когда пойдет первая экономия по крылу.

Бригта открыла рот, видимо, собираясь возмутиться, потом прикинула что-то в уме и неожиданно кивнула:

— Если через мою кухню не воровать — вытянем.

Марта фыркнула.

— Это ты кому сейчас?

— Всем, — отрезала кухарка.

Так появилась артель.

Не торжественно. Не по указу. Просто к вечеру у западного крыла собрались женщины, которым было что терять и нечего ждать от чужой жалости. Вдовы шахтеров. Две прачки из деревни. Девчонки-подростки с быстрыми руками. Жена кузнеца, умеющая чинить котлы. Та самая золовка Прасковьи с “золотыми руками”. Сухая, тихая Марена, у которой после болезни остался только маленький сын и долг за “лекарства” у лавки. И еще три женщины из замковой прислуги, которые сперва пришли “посмотреть”, а через час уже резали полотно на полосы, споря, как лучше развесить травы под крышей.