Книга Не дёргайся, граф! Снимаю!, страница 62 – Светлана Томская

Я видела, как он потрогал краешек пластины, оценивая, липнет или нет. Я бы и сама с удовольствием проверила, но не рискнула, боясь помешать.

Карл Генрихович ещё раз наклонил пластину, затем погрузил в коробку с серебром.

— Ждём три минуты примерно. — Он вздохнул и пожаловался. — Мальчик у них совсем маленький. Непоседливый. Боюсь, на снимке выйдет смазанным.

— Какая выдержка?

— Минимум двадцать секунд. — Он покачал головой. — В лучшем случае. А то и все тридцать. Не высидит неподвижно с открытыми глазами.

Я помолчала секунду.

— Может, и высидит. Дайте-ка мне чистый лист бумаги.

Карл Генрихович удивлённо посмотрел на меня, но лист подал.

Пока серебро делало своё дело, я складывала. Яркое освещение мне не требовалось — руки помнили: угол к углу, перегнуть, провести ногтем по сгибу, оторвать лишнее. В школе у нас был факультатив по оригами — японскому искусству складывания фигурок из бумаги. Я почти год им занималась, и этот навык не раз пригождался мне впоследствии. Дети хорошо реагировали на необычные бумажные фигурки. Может, и сейчас сработает.

Журавлик получился идеальный. Я расправила ему хвост и крылья.

Карл Генрихович тем временем достал пластину из серебра, вставил в съёмочную кассету, комментируя для меня каждое действие, и спросил:

— В зал со мной пойдёте?

Если он думал, что я не решусь появиться перед посторонними людьми в мешковатом халате, — он ошибался.

— Конечно, — поспешила ответить я. — Кто-то же должен усмирить непоседу.

Семья ждала. Супруги покосились на меня. Выглядела я, вероятно, эпично. Но, поскольку задача семейства была получить качественную фотографию, про меня моментально забыли, тем более что мальчишка отвлекал внимание на себя. Уж его-то мой халат не впечатлил, а вот действия Карла Генриховича заставили позабыть о строгом отце.

Он соскочил с коленей матери, подбежал к камере и привстал на цыпочки, чтобы разглядеть, как именно и куда вставляет фотограф кассету.

Мать шикнула на него. Мальчишка нехотя вернулся к ней.

Пока Карл Генрихович настраивал камеру, я оглядела всю композицию. Свет падал хорошо, только на лице отца с правой стороны залегала жёсткая тень. Я просто не могла не вмешаться — шагнула к белому экрану у стены и чуть повернула его. Тень смягчилась, свет лёг ровнее.

Карл Генрихович удивлённо хмыкнул, затем ещё раз оглядел семейство и одобрительно кивнул.

— А теперь, — объявил он, — когда я скажу: «Начали», все должны замереть и смотреть вот сюда. Для чёткого снимка нужно провести неподвижно двадцать секунд.

Девочка при этих словах застыла, словно истукан с каменным лицом, а мальчик заёрзал.

— Тёма, ты слышал? Замри, — приказал отец строгим голосом.

Мальчик на мгновение застыл, но тут же дёрнул головой.

Мой выход.

Я встала рядом с Карлом Генриховичем и раскрыла ладонь с сидящей на ней бумажной птичкой прямо над камерой.

— Смотри, Тёма, — позвала я мальчишку. — Это птичка. Если закроешь глаза — она улетит. А если будешь сидеть неподвижно, смотреть на неё и ни разу не закроешь глаза, она потом прилетит к тебе и станет твоей.

Мальчик уставился на журавлика. Глаза его округлились. По-моему, он даже дышать перестал.

Карл Генрихович, не теряя ни секунды, снял крышку с объектива.

Секунды тянулись неимоверно долго. Наконец, Карл Генрихович закрыл объектив.