Книга Не дёргайся, граф! Снимаю!, страница 20 – Светлана Томская

Сердце сжалось.

Вот бы мне такую внешность и возраст — и обратно домой из туристической поездки. В свою однушку с навесным потолком, к своему компу, в свою работу с её вечными дедлайнами.

Я бы не отказалась.

Марфа деликатно кашлянула за спиной.

— Нагляделись, Катерина Павловна?

— Нагляделась, — сказала я и отвернулась.

Кабинет дяди находился на первом этаже, в конце коридора. У двери я притормозила.

Не знаю, чего именно я испугалась. Может, того, что дядя вернётся раньше времени и застанет меня бумагами в руках. Может, тётка вернётся ни с того ни с сего. Объяснить можно: имею право знать о своём наследстве, это законно, это разумно, но объяснять не хотелось, не факт, что выйдет гладко.

Я сделала вдох.

В конце концов, не воровать пришла. Бумаги по праву мои. И чем дольше я стою у этой двери, тем больше шансов, что кто-нибудь действительно вернётся.

Я повернула ручку и вошла.

Кабинет представлял собой небольшую комнату с одним окном, выходящим во двор. Письменный стол, два кресла, шкаф с бумагами. Из картин — только портрет государя императора на стене. На столе — чернильный прибор и стопка бланков, придавленных чугунным медведем. На медведя я посмотрела, как на родного. Очень похоже на каслинское литьё, как у нас на Урале. Интересно, в этом мире Урал есть?

Марфа встала у двери, бесшумно прикрыв её за собой.

Я направилась к шкафу.

Дядя оказался человеком аккуратным. Папки стояли ровно, на корешке каждой — полоска бумаги с подписью. Хозяйственные счета. Переписка с губернским правлением. Дворянское собрание — таких папок было семь, за разные годы. На самой тонкой, как я понимаю, стоял нынешний год. Как я и предполагала, я попала в середину XIX века. Правда, в своём мире никакого Светлоярска я не помнила, но я ведь не всё и знала. История не была моей сильной стороной.

Бегло оглядев верхние полки, я присела на корточки и на самой нижней увидела толстую папку с надписью «Свѣтопись» на корешке.

Рядом стояла видимо та самая большая книга, о которой рассказывала Марфа. Я достала её и поняла, что именно это мне и нужно. На обложке крупными печатными буквами значилось «Конторская книга», ниже твёрдой рукой каллиграфическим почерком написано крупными буквами «Свѣтопись Вересаевъ». Были ещё тонкие папки, подписанные «Павел Письма» и «Павел Документы».

Будь моя воля, я бы всё утащила к себе в комнату и там не спеша изучила. Возможно, так и сделаю, но после серьёзного разговора с дядей, особенно если будет о чём поговорить.

А аргументы для дяди я собиралась поискать прямо сейчас.

Первым делом я открыла конторскую книгу. Пролистала. Везде один и тот же почерк, несомненно, отцовский. Столбики цифр, даты, пометки на полях. Много. Павел Александрович вёл записи тщательно. В конце позапрошлого года года был подведён итог.

Доход — тысяча сто пятьдесят рублей. Аренда — триста пятьдесят в год. Жалование Карлу Генриховичу Мюллеру — триста в год. Расходные материалы — сто восемьдесят рублей в год.

В уме я считала неплохо. Чистая прибыль за позапрошлый год получалась триста двадцать рублей. Прибыль — ёшкин кот — а не долги! И если сейчас фотоателье не пустует, то куда в таком случае уходят деньги? На меня? А раньше не уходили при отце?

Я перевернула страницу. В прошлом году записи обрывались в конце марта, и там уже была уплачена аренда, девяносто — зарплата фотографа за три месяца — стало быть её немного подняли — и около пятидесяти ушло на химикаты, ещё и тридцать рублей оставалось. Почерк изменился, стал крупнее и менее аккуратный. Скорее всего, после смерти отца книгу заполнял Мюллер. Он приходил сюда, или Варвара Петровна к нему ездила, неизвестно. До конца года было заработано ещё шестьсот восемьдесят, минус зарплата фотографа, минус реактивы… Я прикинула в уме. Должно было остаться около двухсот пятидесяти, то есть прибыль упала. А значит, она всё-таки была. За текущий год ни одной записи не было. А работа, по словам Марфы, велась и весьма активно. Я поставила конторскую книгу на место и развязала тесёмки на папке «Свѣтопись».