Книга Единственная для офицера, страница 96 – Ева Енисеева

Пусть теперь пеняет на себя!

Вечером, когда Нина наконец легла — наплакавшись, наглотавшись своих капель, — я сделал звонок. Неприятный звонок. И деньги перевёл.

Об этом вспоминать не буду. О короткой беседе с Виктором Андреевичем. О паре обтекаемых фраз, которые между старыми друзьями значат больше, чем любой приказ. “Есть майор Корсаков. Хорошо бы, чтоб служба забрала его надолго. А лучше — навсегда. Дело житейское”.

Ну а с дочерью я уж как-нибудь управлюсь.

Дожму.

Сядем, поговорим по-взрослому. Без её истерик, без этого солдафона за спиной. Она умная девочка, моя Алиса. Упрямая — вся в меня, — но умная. Поймёт. Не может не понять, что я ей добра желаю. И внуку добра.

Подъехал к его дому.

И чего Алиса к нему решила переехать? Могла бы у нас с Ниной жить. Я бы её дом огого отгрохал. Хоромы!

Алиска быстро открыла дверь. Волосы распущены, лицо без косметики — совсем девчонка, какой была в восемнадцать.

Вспомнил, как она малявкой карабкалась мне на колени и говорила “Папа, ещё сказку!”

Но сказок больше не было.

— Пап? — она нахмурилась. Взгляд мгновенно стал колючим. — Ты чего здесь? Ночь на дворе. Что-то случилось?

— Поговорить надо, — сказал я и шагнул через порог, не дожидаясь приглашения. — Данил спит?

— Спит. — Она закрыла дверь, скрестила руки на груди. Как будто от меня своего ребёнка защищала. Моего внука. От меня! От родного деда. — И если ты снова про переезд, пап, то разговора не будет.

— Именно про переезд.

Я прошёл в гостиную, огляделся. Дорого, но пусто. Мужской дом, где не хватает женской руки и детского смеха. Вот куда она моего внука притащила.

— Алиса, давай без эмоций. Как взрослые люди. Ты вспылила за столом — я понимаю, погорячилась. Но ты умная девочка. Ты же понимаешь, что для Данила частная школа, охрана, нормальные условия…

— Пап.

— …свежий воздух, свой двор, дед рядом…

— Пап. — Она смотрела на меня спокойно, и от этого спокойствия мне стало не по себе. — Зачем ты приехал? На самом деле?

Я осёкся.

А правда — зачем? Дожать. Продавить. Сделать по-своему, как я привык всю жизнь.

Но вслух почему-то сказал другое:

— Не хочу тебя терять.

И сам не понял, откуда это вылезло. Но это была правда.

Она долго молчала. Смотрела на меня — тем самым взглядом, которым смотрела Нина, когда я в очередной раз оказывался неправ, но не признавал этого.

— Тебя разве восемь последних лет ничему не научили, пап? — спросила она наконец тихо.

— Алиса, ты не заговаривайся…

— Не перебивай.

Тихо сказала. Но я замолчал.

— Ты тогда решил, что репутация важнее наших отношений. Что беременная и незамужняя — это позор, который надо убрать с глаз подальше. И убрал.

По больному решила резать, доченька.

Тогда, восемь лет назад, дело было не только в репутации. Не в том, что дочь беременна без кольца на пальце. Плевать я хотел на пересуды — я не из тех, кого волнует, что скажут люди.

Дело было в том, ЧЕЙ это ребёнок.

Корсаков. Кровь Корсакова. Внук того самого генерала, который смотрел на меня как на грязь. Который дал мне понять, что я, при всех моих деньгах, для него — никто, безродный выскочка.

И моя дочь — моя Алиса, моя кровь, — понесла от его сынка.

Я тогда обезумел. Мне казалось: если я приму этого ребёнка, я приму и генерала. Пущу его семя в свой род, в свою кровь.