Книга Ночь у вдовы-пересмешницы, страница 113 – Джон Диксон Карр

— Простите, мисс, – обратился инспектор к Марион, которая торопливо проходила мимо, – не уделите ли мне минутку…

— Извините! – ответила она и упорхнула.

В ту пятницу, девятнадцатого сентября, под серым небом, по которому ползли редкие дымчатые облака, состоялись похороны Фреда Корди. Тех, кто пришел проводить его в последний путь, было немного, и все хранили молчание. Марион, наблюдая за тем, как развевается на осеннем ветру облачение преподобного Джеймса, с радостью подумала о том, что сквайр Уайатт пообещал приютить миссис Корди и ее дочь. Ближе к концу траурного мероприятия, как и прогнозировали синоптики, на землю стали падать редкие капли дождя.

По окончании панихиды Марион, вглядываясь в небо, поскорее отдалилась от остальных. Она торопливо пересекла церковный двор, где деревья роняли пожелтевшую листву, и вышла на Хай-стрит.

Ей очень хотелось переговорить с преподобным Джеймсом, но делать это у всех на виду она не решилась. Заглянув в табачную лавку, которая одновременно являлась и цирюльней, она перекинулась парой слов с мистером Чандлером и купила гораздо больше сигарет, чем ей требовалось. Перейдя дорогу и немного спустившись по улице, Марион зашла в аптеку, где поболтала с миссис Голдфиш – грозного вида женщиной, главной поборницей морали в Стоук-Друиде, – которая сама стояла за прилавком, поскольку мистер Голдфиш отлучился по делу.

Прошло полчаса, прежде чем Марион оказалась у дома викария. Дверь ей открыла миссис Ханивелл, экономка преподобного Джеймса, которая приветливо улыбнулась гостье.

— Я сама пройду к викарию, миссис Ханивелл, – сказала Марион. – Он в кабинете?

— Совершенно верно, мисс Тайлер.

Марион постучала в дверь.

— Джеймс! – бойко возвестила о своем приходе она. – Джеймс!

А между тем преподобный Джеймс Кэдмен Хантер вот уже двадцать минут прохаживался взад-вперед по своему кабинету. Одолевавшие викария тяжкие мысли отражались на его хмуром челе.

О синяке под левым глазом напоминала лишь тонкая голубоватая полосочка, а опухоль и краснота уже прошли. Сквозь витражные окна в кабинет просачивался тусклый сентябрьский свет, выхватывая из тени мебель, унаследованную от прежних обитателей дома. Духовные лица взирали на обстановку с висевших на стенах портретов, а их мудрость хранилась в книгах, что теснились на полках. В кабинете витала атмосфера сродни той, что бывает в зале суда. Преподобный Джеймс вышагивал туда-обратно, неосознанно потрясая в воздухе одним пальцем.

— Послушай, дядя Уильям! – произнес он вслух.

Дядя Уильям, также известный как епископ Гластонторский, собирался приехать завтра во второй половине дня и милостиво согласился посетить вечером благотворительный базар. Несмотря на недоброе предчувствие, преподобный Джеймс верил, что вполне способен защитить себя. Единственное серьезное обвинение против него состояло в том, что он не послушался приказа епископа. Однако в своей правоте он не сомневался – он даже готов был подняться на импровизированную трибуну в Гайд-парке и отстаивать свою правоту перед всеми и каждым. Что касается остальных животрепещущих вопросов…

Взгляд викария упал на письменный стол, где лежал большой ежедневник с отрывными листами, исписанными его неразборчивым почерком. Он испытывал смутные опасения, поскольку так и не довел до ума многое из того, что планировал.