Книга Полая игла, страница 90 – Морис Леблан

— Ну вот, теперь все кончено. Появилась девочка со светлыми волосами, большими печальными глазами и честной, да, честной душой, и кончено… я сам разрушу все построенное мной… все на свете кажется детским и абсурдным… лишь остались светлые волосы, ее печальные глаза… и честная душа.

Кто-то бежал по лестнице. Последняя дверь сотрясалась от удара. Вдруг Люпен схватил юношу за руку:

— Понимаешь ли ты, Ботреле, почему я разрешил тебе сделать все, что ты сделал? Тогда как уже давно столько раз мог бы раздавить тебя, как мышь? Понимаешь ли ты, что тебе удалось самому добраться сюда? Знаешь, что я раздал всем своим людям их долю добычи, ведь ты сам видел, как они спускались ночью со скалы? Ты понимаешь, да? Игла – это приключение. Пока она моя, я – король приключений. Отнимите Иглу – и я расстанусь со всем своим прошлым, останется лишь будущее, в котором не придется больше краснеть под взглядом Раймонды, будущее…

Он сердито поглядел в сторону двери:

— Уймись же, Ганимар, дай закончить разговор!

Удары участились. Похоже было, дверью били в дверь. Стоя напротив Люпена, Ботреле, сгорая от любопытства, ожидал, как повернутся события, не догадываясь о намерениях противника. Он отдает Иглу, пусть, но почему же сдается сам? Что он задумал? Как рассчитывает ускользнуть от Ганимара? И кроме того, где же Раймонда?

А тем временем Люпен мечтал:

— Честен… Арсен Люпен честен… не будет больше краж… жить, как все… Почему бы и нет? Ничто не мешает мне добиться такого же успеха… Да отвяжись ты, Ганимар! Невдомек тебе, трижды дураку, что я сейчас сказал исторические слова, а Ботреле внимал им, чтобы передать затем потомкам.

Он усмехнулся:

— Напрасная трата времени. Никогда Ганимару не понять всей важности моей исторической речи.

И, взобравшись на скамеечку, красным мелом начертал на стене: «Арсен Люпен завещает Франции все сокровища Полой иглы с единственным условием, что сокровища эти будут выставлены в музее Лувр в залах под названием „Залы Арсена Люпена“».

— Теперь, – заявил он, – моя совесть спокойна. Мы с Францией квиты.

Атакующие колотили в дверь кулаками. Отлетел кусок доски. В отверстие просунулась рука в поисках замка.

— Гром и молния! – вскричал Люпен. – Впервые в жизни Ганимар, возможно, дойдет до цели.

И, подбежав к двери, выдернул ключ:

— Вот так, дружище, а дверь-то крепкая… Так что мне некуда торопиться… Ботреле, прощай… И спасибо! Ведь ты мог бы создать мне дополнительные трудности… но ты же добрый малый!

И направился к большому триптиху ван дер Вейдена, изображавшему волхвов. Люпен отвернул правую часть полотна и взялся за ручку оказавшейся под ним маленькой дверцы.

— Удачной охоты тебе, Ганимар, и всего наилучшего!

Раздался выстрел. Беглец отскочил назад.

— Ах, каналья, в самое сердце! Ты что, брал уроки стрельбы? Пропали волхвы! В яблочко, как в тире!

— Сдавайся, Люпен! – вопил Ганимар, просунув сквозь отверстие в двери револьвер. Глаза его из темноты так и сверкали. – Сдавайся, Люпен!

— Гвардейцы не сдаются!

— Одно движение – и я пристрелю тебя…

— Помилуй, разве оттуда сумеешь попасть?

И правда, Люпен отошел, и Ганимар, который через отверстие в пробитой двери мог стрелять лишь прямо вперед, никак не сумел бы выстрелить, а главное – прицелиться в ту сторону, где тот стоял. Но и положение Люпена было не из приятных, так как выход, на который он так рассчитывал, маленькая дверь позади триптиха, находился как раз перед Ганимаром. Пытаться бежать значило бы попасть под огонь полицейского, а у того в обойме еще оставалось добрых пять пуль.