Книга Лето в Российской империи, страница 64 – Дарья Кузнецова, Виктор Фламмер (Дашкевич), Игорь Евдокимов, и др.

— Владимир Николаевич, вот уж не чаял вас увидеть! – обрадованно воскликнул он. – Особенно после того, как вы неделю назад так эффектно и загадочно покинули Авксентия Михайловича!

— Боюсь, на то были причины, – грустно ответил Корсаков. – Лучше скажите, как ваши дела обстоят? Не замечали каких-нибудь странностей?

— Да нет, с тех пор как вы уехали, все было спокойно, никакая нечисть не беспокоила, хе-хе!

— В таком случае вам повезло… – задумчиво произнес Владимир.

— Повезло? – ошарашенно переспросил Ладыжин. – О чем вы?

— О том, что смерти Ветошина и Крутицына не являются несчастными случаями, как не связаны и с их здоровьем. Это были убийства.

— Убийства? Но зачем? Кому это было нужно?

— Это-то и самое печальное. Авксентию Михайловичу.

— Что?! – вскочил Ладыжин. – Да вы в своем уме, Владимир Николаевич?!

— К сожалению, – ответил Корсаков. – Причем Хранилов сказал нам о своих мотивах. Практически открытым текстом. Авксентий Михайлович с самого начала был против идеи Ветошина. Но когда Александра Александровича поддержали вы и Крутицын, у Хранилова не осталось выбора. Он защищался. Защищал свой образ жизни. Свой сад. Свои представления о том, что правильно.

— Но как он мог убить их? Я сейчас, заметьте, не про моральную сторону вопроса! Вы что же, думаете, наш благообразный Авксентий Михайлович мог напугать до смерти двух человек?

— А вот тут ему на помощь пришел любимый сад, – сказал Корсаков. – Он же сам говорил, что привез множество саженцев из Индии и вырастил их. А знаете ли вы, что в Калькутте, где успел побывать Авксентий Михайлович, есть культ Кали – богини смерти? Местные жители приносят ей жертвы. Человеческие. И один из церемониальных ритуалов – это одурманивание будущих жертв, делая их восприимчивыми к внушению. Растение, используемое для этих целей, я как раз и нашел в саду Хранилова. Вы сами сказали, он любит здешние легенды. Он отравлял своих жертв чаем, рассказывал им страшные истории, и в нужный момент, когда яд начинал действовать, воспоминания о них вызывали у Ветошина и Крутицына галлюцинации, которые и пугали их до смерти. Более того, вы чуть было не стали соучастником Хранилова?

— Я?! – вскричал Степан Федорович.

— Вы, – подтвердил Корсаков. – Тогда, утром, вы нашли какие-то травы на кухне у Авксентия Михайловича, заварили их, приняв за чай, и дали мне. Я чуть сам не умер от ужаса, когда мне явились галлюцинации, вызванные, очевидно, разговорами о святом Савве.

— Какой кошмар! Владимир Николаевич, я и думать не мог…

— Не беспокойтесь, я вас прекрасно понимаю, – кивнул Владимир. – Поэтому и пришел рассказать вам. Ведь если бы вы продолжили воплощать в жизнь идеи Ветошина, то могли бы стать следующей жертвой.

— Нет, – затряс головой Ладыжин. – Он бы не стал…

В гостиной повисла тяжелая тишина. Степан Федорович смотрел на Корсакова, будто надеясь, что все рассказанное было просто шуткой в дурном вкусе, но Владимир молчал, глядя в пространство.

— Я все же не могу поверить, что Авксентий был способен на такое… – наконец промолвил Ладыжин. В горле у него пересохло, и он отпил еще чаю.

— Не можете? – посмотрел на него Корсаков. – Что ж, ежели желаете, я могу представить вам другую гипотезу, которая могла бы все объяснить.

— Другую? Что же вы молчали, Владимир Николаевич? Конечно! Говорите же!