Книга Не проси, страница 95 – К. Блэквуд

Пятьдесят восемь лет. Седые виски. Крупные руки, с короткими пальцами на руках, как она и помнила, поверх одеяла. Родинка на щеке. Небольшая складка между бровями, появлявшаяся, когда он пытался не показывать боль. Всё было точным. Невыносимо точным.

Лиза шагнула к нему и с дрожью в голосе тихонько произнесла:

— Папа?

Он открыл глаза, как обычный человек, который дремал и услышал родной голос.

— Лиза, — сказал он. — Ну наконец-то. Я давно тебя жду.

Она зажала рот рукой.

Семь лет она думала, что выплакала всё. Что горе стало сухим, безопасным, архивным. Что можно жить с ним, как живут со старым переломом: иногда ноет на погоду, но в целом не мешает.

Оказалось, нет. Достаточно было ещё раз услышать этот голос, чтобы вся боль и все воспоминания нахлынули вновь, одной большой волной.

— Я не успела, — сказала она и почувствовала, как в глазах становится горячо и мокро от слёз, которые вот-вот хлынут наружу.

Отец чуть повернул голову.

— Я знаю, Лизонька, знаю.

Лиза села на стул рядом с кроватью. Ноги подкосились сами.

— Понимаешь...мне позвонили поздно. Я сразу поехала, но лифт...он застрял. Потом врачони даже не сразу сказали, что случилось, что с тобой. Я стояла в коридоре, и никто

— Тише, тише — ласково, успокаивающе сказал отец.

Он протянул руку. Лиза почти взяла её. Почти.

В последний момент пальцы наткнулись в кармане на леденец. Обёртка хрустнула. Резкий запах искусственной вишни ударил в нос.

Леденец из настоящей жизни. Она резко отдёрнула руку. Отец это заметил.

— Ты боишься меня? Лиза, ты же знаешь, что это я, твой отец!

— Я не знаю, кто ты. Но ты точно не мой отец.

Он улыбнулся. Усталой, грустной улыбкой.

— Хороший ответ. Ты всегда была умной.

— Не смей.

— Что?

— Говорить так, как говорил он.

Отец долго смотрел на неё. Потом опустил руку.

— А если я и есть он?

Лиза закрыла глаза.

Вот почему он не кричал. Не тянулся к ней руками, не скалился, не требовал. Он просто оставлял дверь открытой. А за дверью было то, о чём Лиза семь лет запрещала себе думать. Сейчас у неё был выбор.

Лиза снова посмотрела на отца.

— Докажи.

Отец слегка нахмурился.

— Что доказать, дорогая?

— Докажи, что ты — мой отец.

Он усмехнулся.

— Ты в детстве называла гречку «колючей кашей». Когда тебе было шесть, ты разбила мамину вазу и спрятала осколки под штору в гостиной. В девятом классе ты сказала, что ненавидишь меня, потому что я не пустил тебя на концерт какой-то непонятной рок-группы с такими же непонятными друзьями. Потом ночью ты пришла на кухню и плакала, но не извинилась и не объяснила, что случилось, а я сделал вид, что не заметил.

У Лизы по щекам текли слёзы. Она замотала головой.

— Это мог знать кто угодно. Если залезть в голову. Это ничего не доказывает.

— А кто ещё знал про шторы?

Она молчала.

— Лиз, — мягко сказал отец. — Я устал ждать.

В палате стало холоднее. Лампа над кроватью тихо зажужжала.

— Что ты хочешь от меня? — спросила Лиза.

— Чтобы ты зашла, но не как сейчас, как будто просто проведать. Я хочу чтобы ты зашла по-настоящему.

— Я уже здесь. Разве ты не видишь?

— Нет. Ты стоишь на пороге. Всё ещё держишься за них всех...

— За кого?

— За ту мерзкую старуху. За серого человека в очках. За их железки. За правила, которые придумали те, кто никогда никого не любил.