Книга Не проси, страница 82 – К. Блэквуд

— Лиза, — сказал отец.

Было нестерпимо больно.

— Лиза, я ждал.

Она закрыла глаза. И впервые за всю ночь сделала то, что действительно было правильно. Не ответила.

Лифт дёрнулся. Двери начали закрываться. Медленно. Так медленно, что казалось само время замедлило свой ход. Баранов — или то, что лежало на каталке в его форме, — вдруг протянул руку. Пальцы пересекли порог кабины. Они были серые, мокрые, с тёмными ногтями. Римма не двинулась.

— Двери же сейчас сломают ему руку — выдохнула Лиза.

— Пусть.

— Но ему будет больно!

— Не будет.

— Откуда вы знаете?

— Потому что боль осталась там, где он умер. Это только рефлекс.

Двери сомкнулись на запястье. Раздался хруст. Лиза вскрикнула. Но рука не сломалась. Не потекла кровь. Она просто распалась в серую влажную пыль, осыпалась на линолеум и тут же исчезла, будто её втянуло в щель между дверями.

Лифт закрылся. Багровое окошко погасло. Секунду ничего не происходило. Потом табло вспыхнуло обычной цифрой «2». Лифт издал усталое механическое «динь» и поехал вниз. На этот раз звук был нормальным: стальные тросы, дребезжание кабины, металлический скрежет этажей.

Лиза поняла, что плачет, только когда слёзы упали на руку. Римма сняла пластинку с двери. Та была холодной и покрытой инеем.

— В процедурную, — сказала она.

— Что?

— В процедурную. Умоешься. Потом проверим пациентов.

— Я слышала его.

— Знаю.

— Это был мой отец.

Римма посмотрела на неё устало.

— Нет.

— Вы не знаете.

— Знаю.

— Откуда?

— Потому что если бы это был твой отец, он бы не стал звать тебя туда, где тебе нельзя быть.

Лиза хотела возразить, но не смогла. В этом была такая простая, грубая правда, что спорить с ней было невозможно. Отец мог быть упрямым, язвительным, иногда несправедливым. Но он никогда не стал бы заманивать её в лифт.

Никогда.

Папка на посту всё ещё лежала рядом с журналом. Лиза посмотрела на неё. Римма заметила взгляд.

— Не трогать.

— Вы сами её уберёте?

— Нет.

— Почему?

— Потому что это твоё.

Лиза медленно повернулась к ней.

— Моё?

— Крючок на тебя. Значит, тебе и решать, что с ним делать.

— Вы же сказали не трогать.

— Сейчас — не трогать. До рассвета — не открывать. После рассвета посмотрим, останется ли папка на прежнем месте.

— А если останется?

Римма ничего не ответила. Это и было ответом. Они обошли палаты. Власова спала, свернувшись калачиком, как ребёнок. На одеяле у её ног лежал тонкий слой белой пыли. Не снег, не штукатурка. Что-то мелкое, сухое, похожее на растёртую таблетку. Римма аккуратно смела пыль на бумажную салфетку, завернула и сунула в карман.

— Что это?

— Не знаю.

— Вы же явно знаете.

— Я явно знаю, что не хочу знать больше.

Морозов из двести третьей дышал тяжело, но ровно. Сатурация была низкой, но не критичной. Глебов ругался во сне. В двести десятой женщина с диабетом тихо плакала, не просыпаясь. Всё было почти нормально.

Почти.

Когда они вернулись на пост, часы показывали 00:04. Лиза остановилась.

— Нет.

Римма подняла глаза.

— Что?

— Было больше. Должно быть больше. Вы пришли, мы лифт обход

Она посмотрела на телефон. Экран тоже показывал 00:04. Настенный календарь над постом слегка покачивался, хотя сквозняка не было.

— Не смотри на часы, — сказала Римма.

— Почему?

— Потому что сегодня они не для нас.

Лиза села на стул. Ноги больше не держали.