Книга Не проси, страница 122 – К. Блэквуд

Менна посмотрел на дочь.

— Это спасёт её?

Сехем не отвёл глаз.

— Нет.

Неферет подняла голову.

— Тогда зачем?

— Потому что между «спасёт» и «не спасёт» есть ночь. Иногда её нужно удержать.

Менна смотрел на кровавую линию на руке Тии и чувствовал, как внутри него что-то меняется. Не ломается — пока нет. Скорее становится на место, которому он сам не рад. Мир больше не делился на живых и мёртвых, чистое и нечистое, своё и чужое. Появилось новое деление: то, что удержано, и то, что прорвалось.

За дверью комнаты опять зашумел храмовый двор. Кто-то кричал, что у амбаров появилась еда. Потом крик оборвался. Следом раздался общий глухой стон толпы, и Менна понял: это была не еда.

Сехем поднялся.

— Оставайтесь здесь до моего приказа.

— Куда ты?

— Смотреть, сколько дверей открылось.

— Сехем.

Жрец остановился у порога.

— Что?

Менна показал ему камень со знаком порога.

— Почему оно дрогнуло у ворот, когда ударил гонг?

— Звук был мерой.

— А пепел?

— Остаток огня. То, что уже съело само себя и не стало пищей.

— Кровь?

— Живое свидетельство.

— Имя?

Сехем помолчал.

— Крючок. Цепь. Нож. Смотря кто держит.

Менна запомнил.

Не потому, что хотел стать жрецом. Не потому, что думал о будущем. Будущего в ту ночь почти не было. Он запоминал как отец, которому сказали: если ошибёшься, твоего ребёнка используют как дверь.

Сехем ушёл.

Неферет долго молчала. Потом сказала:

— Я ненавижу тебя сейчас.

Менна закрыл глаза.

— Знаю.

— Не всего. Только ту часть, которая уже начала понимать его.

— Я сам её ненавижу.

— Тогда не дай ей стать тобой.

Он хотел сказать, что не даст. Но после всего, что случилось, обещания стали опасными. Они были похожи на открытые ладони: в них можно положить надежду, а можно вложить нож. Тия уснула только под утро. Не крепко — провалилась в тяжёлую, рваную дремоту, вздрагивая всем телом. Неферет сидела рядом и держала её руку так бережно, будто та была сделана из тонкой необожжённой глины.

Менна остался у двери.

Он поставил рядом дощечку с вырезанной фразой, камень с порогом и осколок разбитого кувшина. Глупая защита. Жалкая. Но теперь он понимал: удержание всегда начинается жалко. С глины в щели. С дрожащей руки. С человека, который не знает, что делает, но всё равно делает.

Снаружи, за стенами храма, Нил больше не шумел. Он ждал.

А на руке Тии, внутри пепла и крови, маленький чёрный знак медленно открывался и закрывался, словно дышал во сне.

Часть 4. Жрецы, которые молчат

Песок пришёл перед рассветом.

Сначала его почти не заметили. Ветер накрыл внутренний двор своей невидимой дланью, поднял с каменных плит и земли тонкую пыль, швырнул её в ноги статуям и ушёл за стену. Потом вернулся, но уже злее. Песок скрипел в щелях ворот, забился под створки, пытался найти мельчайшие трещины в каменных стенах храма и деревянных воротах, и проникнуть внутрь. Потом, немного успокоившись, лёг на ступени внутреннего двора алой скатертью. Его не должно было быть столько у самой воды, в дни разлива, когда Нил распухал от потусторонней силы и пах илом, рыбой, гниющей травой и людьми, уже ставшими жертвами её непомерного голода. Но песок шёл с запада упрямо, целенаправленно, долго, образуя местами песчаные вихри, будто пустыня решила напомнить городу, что всегда была ближе, чем людям хотелось думать.