Книга Жена с характером. Развод для попаданки, страница 56 – Мария Шарикова

бумаги. Он лежал на полу, у трюмо. Я хотела выбросить его, но… Я его сохранила.

Я замерла.

— Что за бумага?

Молли встала, подошла к комоду, выдвинула ящик и достала маленькую шкатулку. Оттуда,

сложенный вчетверо листок, пожелтевший по краям. Протянула мне.

Я развернула бумагу. На ней было торопливо написано карандашом и неровными буквами:

«Приходи в оранжерею в полночь. Если не придёшь, я расскажу ему всё. Ты знаешь, о чём я».

Ни подписи. Ни обращения. Только эти слова.

— Вы нашли это после свадьбы? — спросила я, стараясь унять дрожь в голосе.

— Да, ваша светлость. Когда его светлость уехал, я пришла убирать вашу комнату. Бумага

лежала под ковром, у двери. Видимо, вы выронили её, когда выходили.

Я перечитала записку ещё раз. «Я расскажу ему всё». Кому — «ему»? Грейсону?

— Молли, — сказала я, пряча листок в карман халата, — ты никому не говорила об этой

записке?

— Никому, ваша светлость. Я боялась, что вас обвинят в чём-то ещё.

— Ты поступила правильно. Спасибо тебе.

Молли кивнула и вышла, пожелав спокойной ночи.

Я осталась одна.

Сжимая в пальцах пожелтевшую бумагу, я подошла к окну. Ночь была тёмной, безлунной, ветер

раскачивал голые ветви, создавая на стекле причудливые тени.

Кто написал эту записку? Фэрбенкс? Или кто-то другой, действовавший через него? Какая тайна

была у Аурелии, что её можно было использовать как рычаг?

Не ответов, только вопросы. Но теперь появилась нить. Маленькая, тонкая, но такая

настоящая.

******

На следующий день я проснулась рано, до рассвета. Молли ещё не приходила, в доме было тихо.

Только внизу переговаривались слуги, готовящие завтрак.

Я оделась сама, наскоро зашнуровав корсет. Не так туго, как полагалось, но достаточно,

чтобы платье сидело. Волосы стянула в пучок, заколола гребнями и вышла в коридор.

Мне нужно было попасть в оранжерею. Туда, где всё случилось. Может быть, там, среди

облупившейся краски и разбитых стёкол, найдётся ещё один кусочек мозаики.

Спустилась по лестнице, миновала холл, вышла через боковую дверь в сад. Утро было холодным,

трава покрылась инеем, каждый шаг оставлял на ней тёмный след. Парк спал. Голый, прозрачный,

с чёткими линиями ветвей на фоне бледного неба.

Оранжерея была старой, заброшенной, с выбитыми стёклами и покосившейся дверью. Я толкнула

дверь и она поддалась легче, чем ожидалось, видимо, Грейсон не закрыл её после того, как

нашёл брошь.

Внутри было сыро и темно. Свет едва пробивался сквозь запылённые стёкла, несколько секунд я

стояла, привыкая к полумраку. Кадки с засохшими растениями, накрытые простынями стулья,

старый мольберт в углу… Здесь явно работал художник.

Фэрбенкс.

Я подошла к мольберту. На нём ещё оставался холст, накрытый тканью. Я дернула её и увидела

портрет.

Аурелия. Настоящая, та, в чьё тело я попала. Она смотрела с холста печальными серо-зелёными

глазами, и в этом взгляде было что-то, от чего защемило сердце. Белое платье с высоким

воротником. Распущенные волосы, падающие на плечи. Ни улыбки, только тихая, безысходная

грусть.

Внизу, в углу холста, подпись: «Н. Фэрбенкс». А ниже — дата. Та самая ночь.

Перевернув холст, на обратной стороне, на деревянной раме, заметила надпись, нацарапанную

гвоздём. Наклонилась, вглядываясь.

«Э.Х. — 500 гиней».

Эдмунд Хоторн.

Дыхание перехватило.