Книга Жена с характером. Развод для попаданки, страница 25 – Мария Шарикова

последние дни превратится в фарс. Тогда его гнев, его отъезд, его унижение — всё окажется

напрасным. Тогда он будет не прав.

А Грейсон не мог быть не прав. Он был герцогом. Он всегда был прав.

Грейсон наконец взял полотенце и начал вытираться. Резкими, злыми движениями, растирая кожу

до красноты. Он вытер грудь, живот, руки, ноги, потом набросил полотенце на плечи и подошёл

к скамье, где лежала одежда.

Грейсон одевался медленно, с трудом застёгивая пуговицы на рубашке — пальцы не слушались,

дрожали. Он вспомнил лицо Аурелии, когда она смотрела на его шрам. Её глаза расширились,

губы приоткрылись, и она замерла, как лань перед бегством. Она хотела убежать. Но не

убежала. Она стояла и смотрела.

И он стоял и смотрел на неё. На её платье — скромное, тёмно-синее, с высоким воротником,

которое скрывало всё, что должно быть скрыто, но при этом подчёркивало тонкую талию и

округлость бёдер. На её волосы уложенные в простой узел, из которого несколько прядей

выбились и падали на шею, и он хотел убрать их, провести пальцами по её затылку, наклониться

и…

Грейсон затянул шейный платок так сильно, что чуть не задушил себя, и ослабил узел.

— Харрис! — крикнул он, хотя не знал, услышит ли его дворецкий.

Дверь открылась почти сразу. Харрис стоял на пороге с непроницаемым лицом, делая вид, что

не замечает, в каком состоянии находится его хозяин.

— Вы звали, ваша светлость?

— Принесите бренди в мой кабинет, приказал Грейсон. — И распорядитесь, чтобы через час

подали завтрак в малой столовой. Я буду завтракать один.

— Слушаюсь, ваша светлость, — ответил Харрис и исчез.

Грейсон натянул сапоги, поправил сюртук и вышел из грота. Он шёл по коридору быстрым шагом,

не глядя по сторонам. Слуги, попадавшиеся навстречу, прижимались к стенам и опускали глаза.

Они знали: когда герцог в таком настроении, лучше не попадаться ему под руку.

В кабинете уже горел камин, и на столе стоял графин с бренди и пустой бокал. Грейсон налил

себе щедрую порцию, выпил залпом, не чувствуя вкуса, и налил ещё.

Он сел в кресло у камина и уставился на огонь.

«Ты дурак, Грейсон», — сказал он себе. «Ты сам загнал себя в ловушку. Ты сам предложил

Аурелии сделку. Ты сам сказал: роди мне наследника и будь свободна. Что ты ожидал? Что она

бросится тебе на шею? Что она скажет: „О да, ваша светлость, я с радостью рожу вам сына,

потому что я безумно вас люблю“?»

Аурелия не бросилась. Она согласилась. Холодно, спокойно, как будто речь шла о покупке

лошади или аренде дома. Она поставила свои условия, он принял их, и они ударили по рукам.

Аурелия не дрожала, когда говорила о ребёнке. Она не краснела, не опускала глаза. Она

смотрела на него в упор, и в её взгляде не было ни страха, ни желания — только холодная

решимость.

И это бесило его больше всего.

Грейсон хотел, чтобы Аурелия боялась. Хотел, чтобы она умоляла. Хотел, чтобы она плакала и

говорила, что не виновата, что он должен ей верить, что она сделает всё, что он скажет,

только бы он не выгонял её.

Вместо этого его дражайшая супруга приехала сама. Ворвалась в его дом, в его гостиную, в

его жизнь. Устроила скандал при гостях. Обвинила его в том, что он её не выслушал. И

заставила его — его, герцога Уэстклиффа! — оправдываться.

Грейсон допил второй бокал и налил третий.