Книга Два дня до солнца, страница 82 – Марина Комарова

Ровно до того момента, когда я нахожу силы хрипло произнести:

— Я хочу домой.

— А я думал, в Монте-Карло.

— Очень смешно.

— Садись, отвезу.

Дорога занимает каких-то пятнадцать минут ― Чех очень неплохо ориентируется в Херсоне.

«И в Одессе, ― внезапно подсказывает внутренний голос, ― и вообще на юге». Последняя мысль буквально обжигает. С чего я взял про юг вообще? Объяснить не получается, но такое чувство, что я прав на все сто процентов.

Хмурюсь, пытаясь проанализировать ощущения. Откуда это?

Задумавшись, не сразу понимаю, что мы свернули и даже остановились.

— Что? ― Я выглядываю в окно, пытаясь понять, почему Чех передумал ехать и вообще выходит из машины.

— Сиди, жертва, ― доносится его смешок с улицы. ― Жрать у тебя, как всегда, нечего. Поэтому дай папочке разжиться пиццей.

Я откидываюсь на спинку кресла.

Если папочка раздобудет к ней бутылку коньяка, то мир и правда не такая сука, как может показаться на первый взгляд.

* * *

— То есть Якорь притягивает к себе всякую гадость? ― подавившись, спрашиваю я и смотрю на Чеха во все глаза.

За окном уже поздний вечер, тьма ночи подсвечена желтым, как глаза кошки, светом уличных фонарей. А пицца на самом деле очень ничего, просто от услышанного я практически не могу нормально жевать. Заглатываю как удав свежее хрустящее тесто с пикантным перцем, кукурузой, мясом и какими острыми колбасками. Чех вечно выбирает что-то специфическое, но вкусное, ничего не скажешь. Эта вроде бы называется «Мексиканская». И коньяк тоже не забыл. Если однажды я решу отречься от мира, то приеду к Чеху и буду жить у него. А, если вдруг попытается меня выпереть, то пожалуюсь Ябо.

— Ну «гадость» все же слишком уж жесткое определение, ― не смущается Чех и подносит к губам кружку с пузатым желтым утенком в кепке.

Мне её подарили девочки из отдела этнографии. В кружке ― коньяк. Конечно, совсем не соответствует этикету, но Чех не возражает.

Он вообще вполне спокойно воспринимает мою маленькую кухню, где ремонта не было много лет. Поскрипывающие стулья с примятыми подушками. Скол на столе (я уронил случайно стеклянный графин, а починить руки не доходят). Пицца в огромной коробке. И, собственно, я, потерянный и слабо понимающий, куда вляпался.

— Якорь, Дима, это сокровище, ― продолжает Чех. ― Это тот, кого всегда зовут на помощь.

— Из меня хреновый Чип-и-Дейл, ― откровенно признаюсь. ― Я не умею ломать голыми руками чудовищ, не отстреливаю головы супостатам, не поражаю силой оптимизма, сваливая с ног. Я…

— …корь, ― хмыкает Чех. ― Этого достаточно. К тебе тянутся не просто те, кого создали. К тебе пытается прильнуть прошлое.

— Звучит как-то неуместно эротично, ― бормочу я.

— Скоро будет неизбежно порнографично, ― невинно улыбается Чех. ― Ябо сумел к тебе дотянуться из Ужгорода, расстояние немалое.

— Может быть, дело в силе Ябо?

Чех качает головой:

— Сила немалая, но тут больше дело в том, что ты смог его зов принять и кинулся на помощь.

— Лучше бы не смог, ― вздыхаю я, заглядывая в свою кружку, кобальтово-синюю с золотой надписью «Дмитрий» ― тоже подарок. Хм, у меня есть чашки, которые я покупал сам? Ладно, неважно.

— Сомневаюсь, что это было бы лучше, ― внезапно мрачно отвечает Чех, разрезая пиццу. ― Раз есть дар Якоря, он все равно проснется. И лучше научиться управлять им раньше, чем позже.