Книга Два дня до солнца, страница 76 – Марина Комарова

Можешь не писать…

Не могу.

Это я понял давно. Даже если что-то случится в моей жизни и я решу сделать перерыв, это не значит, что перестану думать на тему: как это написать?

Наверное, каждый из нашего писательского племени однажды ловит себя на том, что любую ситуацию пытается разложить на строки, обернуть в буквы, разделить знаками препинания и оставить на бумаге. Первые рассказы я писал в тетрадке в клеточку душой и тупым карандашом. Потом перечитывал и казался себе жутко талантливым.

Со временем тетрадки сменились на программы, клавиатуру и монитор, но прежнее «как это написать?» не изжить. Оно пропитало собой всё моё естество. Даже если я сменю работу, перестав быть коммерческим писателем, писать… не перестану. Это как однажды ты научился ходить, так и тут.

— Нет, ― отвечаю чистую правду. ― Не смогу. А ты?

Он внезапно моргает. Кажется, не ожидал такого вопроса.

— Не знаю, ― признается честно; я чувствую, что честно, и продолжает: ― Мне это нравится. Позволяет забыть о том, каким чудовищем я создан на самом деле.

— Чудовищем? ― переспрашиваю я. ― Это цитата из книги?

На губах Ярасланова появляется кривая ухмылка, а в глазах снова то присущее ему выражение ― снисходительность и мягкая насмешка:

— Это цитата из жизни, Антон. Ну да ладно. Нравится тебе это или нет, но уже ничего не поделать. Талант у тебя и правда… сильный. Ты можешь вытягивать на свет тварей, которых создало твое воображение. Почему тварей? Обычно при создании чего-то страшного и непонятного уходит больше эмоций, поэтому твари и выходят первыми.

— Твари выходят первыми, ― хмыкаю я. ― Знаешь, прекрасное название для романа.

Он смотрит на меня, потом кивает:

— Согласен. Запомню. А то что-то прямо мучаюсь с названием новой книги.

На несколько минут повисает тишина. Я ждал не такого ответа, но уж какой получил.

— Что… ― пытаюсь сообразить, как сформулировать вопрос. ― Что мне нужно делать, чтобы научиться не выпускать… такое? И какова в этом всем твоя роль?

Ярасланов откидывается к стенке, как раз на мягкий подголовник, и хмыкает:

— Не выпускать тварей будешь учиться сам. Но я тебя хочу кое-кому показать. Конечно, он чертовски необщителен, угрюм и не любит людей, но умён и знается на всяких интересных вещах. По крайней мере сумеет что-то подсказать. Ну… надеюсь на это… Что касается меня… Нет, Антон, я никого не создавал, хотя по лицу вижу, что ты мне не веришь. Но это правда. Я не Создатель. И никогда им не был.

— Тогда кто? ― уточняю я, не собираясь давать ему возможность уйти от ответа. ― Почему ты оказываешься все время рядом со мной? А сейчас и вовсе конвоируешь домой?

Ярасланов картинно потягивается, словно довольный кот, явно испытывая мое терпение.

— Скажем так… Ты ― мой крест, и мне тебя нести.

Я фыркаю:

— Не надо меня нести, уж в десять месяцев научился ходить.

Он внезапно откидывает голову и начинает хохотать. Это странно, но через некоторое время меня самого разбирает смех. И как-то уж выходит, что сейчас правильно ― смеяться.

За окном будто разлиты чернила, не видно даже звезд на небе ― всё затянули тучи. Поезд укачивает, стук колес напевает какую-то, ведомую только ему одному колыбельную. Меня начинает клонить в сон. Ярасланов не возражает и выключает свет.

Я отрубаюсь, едва голова касается подушки. Совершенно неважно, что она жесткая, а множество вопросов по-прежнему без ответов. Но если уснуть во время ответов Дана, то есть риск получить по голове.