Книга Два дня до солнца, страница 75 – Марина Комарова

Звучит настолько хорошо, что не хочется перебивать.

Но потом я бросаю взгляд на часы.

— Пошли, пора, ― произношу, вставая и подхватывая вещи.

Ярасланов молча кивает, берет чемодан за ручку и следует за мной. На перроне мы молчим, молчим и когда оказываемся в своём люксе. Меня это несколько удивляет. Однако, а деньги за билет потом стребует? Наверное, стребует. Чего это он должен всё оплачивать?

Внутри, как всегда, жарко. И пахнет металлом, горячей пылью и смазкой.

Я отодвигаю штору и смотрю на вокзал, где другие пассажиры еще ждут своих поездов. Временами просто удивительно, сколько людей мы видим каждый день, но при этом ничего не узнаем об их жизни.

— Нравится? ― вдруг спрашивает Ярасланов.

Я перевожу взгляд ― он тоже смотрит в окно. Редкий момент, когда ни в глазах, ни в уголках губ нет иронии и легкой насмешки. Из-за этого он словно меняется до неузнаваемости. Я вижу в своем спутнике совершенно другого человека.

Поезд трогается, оставляя людей за чертой вагонного окна.

А я внезапно понимаю, что оказался один на один с человеком, который грозился меня убить.

Только мне… совсем не страшно.

Теперь я знаю: Ярасланов просто так изъясняется. Он многое говорит, чтобы добиться нужного эффекта, но далеко не всегда делает то, что сказал. Он меня проверял. Не особо приятная проверка, но сейчас это почему-то кажется таким же очевидным, как факт, что Кирилловна, незабвенная соседка Игоря, не бросит курить до самой смерти.

Немного царапает, что он так и не появился. Но сказать, что я обижен, не могу. Вокруг и правда происходят странные вещи, поэтому чего точно не стоит делать, так это втягивать друга в неприятности. Неприятности, которые ты сам не можешь ещё классифицировать.

Если дорога во Львов была по большей части созерцательной, не считая разговоров с Володей, то в этот раз мне не до созерцания. Потому что я слушаю Ярасланова.

Он сидит, подогнув ногу под себя, уже довольно долгое время. Я невольно отмечаю, что ему это не причиняет ни капли неудобства. Он вообще гнется словно лоза, просто раньше я не видел так близко каждое движение, а теперь вот оно, смотри да изучай.

Три пуговицы на рубашке расстегнуты, временами мелькает серебряный блик цепочки. Интересно, на ней что-то висит? Когда я его видел в комнате, ничего не было.

— Значит, Создатель ничего не может поделать со своими… с тем, кого создал? ― осторожно спрашиваю я.

Ярасланов откидывает с лица светлые пряди, немного морщится. Похоже, его раздражает дорога, но он прекрасно понимает, что с этим ничего не поделать, и пытается хоть как-то держать себя в руках и не сорваться на мне.

— Может. Например, не выпускать их, ― отвечает он.

Я жду какой-то кривой усмешки или намека, что это такая злая-злая ирония, но Ярасланов чудовищно серьёзен. От этого немного не по себе.

— Я сейчас не шучу, ― говорит он, будто угадав мои мысли, и поднимает взгляд. Там странная задумчивость, ни намека на прежнее ехидство. Интересно, настоящий Богдан Ярасланов передо мной сейчас? Или все же был тогда, а теперь просто на какое-то время показал свою усталость? Он продолжает:

— Создатель не может не создавать, это как… вот скажи, Антон Шут, ты можешь не писать?

Вопрос ставит в тупик.

Можешь не писать ― не пиши.

Не эту ли фразу встречает каждый, кто решает сесть за чистый лист и начать свой текст?