Книга Два дня до солнца, страница 38 – Марина Комарова

Я на мгновение замираю. Делаю глубокий вдох, задираю голову и смотрю прямо в бескрайнее небо, размеченное пушистыми белыми облаками. Здесь небо не такое, как на юге, но тоже родное. Просто смотришь и понимаешь, что дышишь им.

— Ну, здравствуй, дорогой друг, ― шепчу я.

И в какой-то момент словно земля вздрагивает, а листва на деревьях шелестит громче. Конечно, всего лишь фантазия. Но кому, как не писателю, здороваться с душой города?

— Тут есть напротив костела хорошая кафешка, ― говорит Игорь. ― Давай ты там перекусишь, а я как раз пересекусь с заказчиком. И домой, хорошо?

— Да, конечно, ― киваю я.

Гости ― это здорово, но работа есть работа.

Добираемся на трамвае. Я с интересом смотрю в окно, хоть все это видел не один раз. Почему-то львовские трамваи меня приводят в какой-то совершенно детский восторг.

Мы выходим через пару остановок и направляемся к небольшой уютной закусочной Я сажусь за столик, а Игорь бросает взгляд на часы и быстро ныряет в пролет между домами.

Некоторое время я задумчиво смотрю на величественный собор Елизаветы и Ольги, который настолько прекрасен, что можно изучать часами. Но потом всё же открываю меню и начинаю перелистывать страницы.

— Добридень[1]! ― внезапно произносит кто-то совсем рядом.

И… я знаю этот голос.

[1]Добридень (укр.) ― добрый день

Те, о ком не знает Антон Шуткач

8 лет назад.

Дима Театральнику не понравился. В этом не было ничего удивительного, Театральнику вообще мало кто нравится.

Впрочем, Димка ответил ему взаимностью. Вон как настороженно смотрит, даже русые волосы с глаз не отвёл, будто так можно спрятаться от презрительного взгляда хозяина театра. Да, именно хозяина. Того, кто заведует сердцами зрителей, духом спектаклей и хранит всё, куда может завести фантазия после просмотра каждого представления.

Чех встаёт и чуть потягивается. Оба мигом переключаются на него, позабыв о возникшей неприязни. Ситуация, конечно, не из лучших, но пока иного выхода нет. Чех едва заметно морщится, представив, во что ещё может вылиться разговор с Городовой.

— Ну, и? — вдруг интересуется Театральник. — Какие будут распоряжения?

Дима хмурится и косится на Чеха. Приходится ободряюще улыбнуться, только на парня это не особо действует.

— Покажи ему всё про визуализацию и создание. Что, зачем и почему. Основу от и до.

Театральник закатывает глаза и произносит что-то нецензурное. Получается убедительно, так, что Дима осторожно отступает, стремясь быть подальше от столь непонятного существа.

Чех осторожно подталкивает его в спину:

— Не дрейфь, Театральник человечиной не питается.

Дима вздрагивает. Зато тот довольно ощеривается и задумчиво протягивает:

— Ну, в последнее время я не такой переборчивый, право слово.

Чех усмехается и хлопает Диму по плечу:

— Слушай его внимательно. Мне надо отойти на несколько часов. Потом зайду сюда и поедем домой.

— Я попал в психушку, — тихо бормочет Димка и обречённо пожимает плечами, мол, делайте что хотите.

Надо бы ещё как-то приободрить, но ничего умного в голову не приходит. Поэтому Чех резко разворачивается и направляется к выходу из зала. Находиться рядом с Театральником — испытание не для слабонервных. И хоть Чех себя к таковым никогда не относил, выдерживать концентрацию ехидства, злобы, невинности и болезненного очарования — сложно. А Димке пойдёт впрок, один раз можно и потерпеть. К тому же Театральник своё дело знает.