Книга Бывший, которого невозможно заблокировать, страница 99 – Мариэль Сальвия

Ольга не боялась своей работы. Она вообще, по общему мнению, жителей приморского городка, боялась как-то мало и неправильно.

Человека в чёрном Высоковская впервые увидела в доме утонувшего лоцмана, он стоял в углу и молчал, и никто кроме неё его не видел. Пластинка потом вышла испорченной, от того, что в углу проявилась высокая тень. Ольга не выбросила пластинку. Но с тех пор стала внимательнее присматриваться к таким вещам.

Тень появлялась не на каждой съёмке. Но появлялась. Всегда в стороне и всегда прямая.

— Я знаю, что вы здесь, — сказала она однажды вслух, оставшись в чужой гостиной наедине с покойницей и своей треногой. — Вы приходите за ними, а попадаете на мои снимки. Это, между прочим, нарушение, я не давала согласия на присутствие посторонних на съёмке. И они тоже.

Высоковская указала на покойницу.

Тишина в гостиной, казалось, прислушивается к словам фотографа.

— С другой стороны, — Ольга поправила чёрное сукно на ящике, — вы единственный, кто присутствует на моих сеансах, не рыдая и не падая в обморок. Считайте, что я привыкла. Только встаньте левее, вы мне свет не так кладёте.

Из угла, Высоковская была готова поклясться, донеслось что-то похожее на короткий, отвыкший от себя самого смех.

Чёрный человек показался ей через месяц на молу, в час, когда Ольга снимала штормовое небо для собственного удовольствия. Просто стоял в конце мола, там, где секунду назад никого не было. Такой же высокий, в длинном чёрном пальто не по моде и не по сезону, с каким обычно стоял в углах комнат.

— Вы всё-таки решили представиться, — сказала Ольга, потому что молчать было глупо, а бежать поздно и некуда. — Долго же вы собирались.

— Триста лет, — сказал он.

Так это началось в четвёртый раз.

Та осень оказалась самой длинной в его тысячелетии и самой короткой. Смерть приходил на закате, и они шли вдоль остывающего моря, и Ольга рассказывала ему про светопись, что фотография — это ведь буквально письмо светом, и что она, если разобраться, занимается тем же, чем он, только с другой стороны. Она держит границу между «был» и «не был». Смерть слушал.

Сны начались у Ольги на вторую неделю. Чёрная площадь, коридор, зал со свечами, и она, в отличие от прежних, не гнала их и не пугалась. Высоковская принесла ему свои записи снов, разложенные по датам и сказала деловито:

— Либо я схожу с ума по расписанию, либо я вас знаю дольше, чем живу. Рассказывайте мне. Всё.

Впервые за тысячу лет ему не пришлось ждать, прятаться и молчать. Впервые её душа шла к памяти сама, широким уверенным шагом. Ольга была упрямее мастерице и бесстрашнее резчицы, и с каждым вечером она вспоминала всё больше. Слово «Владычица», узор из переплетённых ветвей, огни-звёзды вдоль другой, тысячелетней набережной другого города.

Высоковская достала из ящика все пластинки с тенью, за годы их знакомства их набралось целых двадцать, и ночами, при красном фонаре, печатала с них снимки, накладывая один на другой. Где случайность, изображения разойдутся, но там, где правда, они совпадут и усилятся.

К десятому наложению из мутной мглы на бумаге проступило лицо.

— Вот вы какой на самом деле, — сказала Ольга фотографии. — Ничего. Разберём и это. Дайте только срок.

Срока ей не дали.

— Осталось имя, — сказала она, шутя в конце октября, провожая Смерть у калитки. — Ваше. Оно вертится вот здесь, — она коснулась горла, — я достану его со дна за неделю, помяните моё слово. И тогда посмотрим, кто кого выведет на свет.