Книга Бывший, которого невозможно заблокировать, страница 95 – Мариэль Сальвия

В ту ночь Вера впервые увидела сон про Чёрный город и Чёрный дворец.

Руководил описью материалов приезжий исследователь по имени Ремизан Попов, сутулый, полуопальный товарищ, с раскулаченной по материнской, и с расстрелянной по отцовской линии, роднёй. Говорил Ремизан о языческих культах шёпотом и с оглядкой на дверь. Он же и попросил Веру сделать реконструкцию, чтобы восстановить лик целиком по фрагментам и полевым записям.

— Не восстановишь тут никак, — честно сказала Вера, разложив перед собой куски. — Сохранилось процентов десять. Остальное только сочинять.

— Попробуйте, — сказал Попов. — Рука мастера порой знает больше.

Вера села за работу в обед, а очнулась за полночь с готовым портретом перед собой. Попов оказался прав, рука вела её сама.

Прямой нос, скулы, спокойный отстранённый взгляд, крохотный шрам и складочка у губ. Вера смотрела на получившееся лицо с колотящимся сердцем, потому что знала этого человека. Не по фрагментам из экспедиции, а по своим снам.

— Поразительно, — сказал наутро Попов, сличая рисунок с полевыми зарисовками. — Совпадает всё. Даже то, чего вы видеть никак не могли. Я не давал вам эти записи. Вера Николаевна, голубушка… откуда?

— Приснилось, — сказала Вера, и оба сделали вид, что это шутка.

Гравюру с её рисунка Ремизан Попов успел вставить в дополнение к своему труду, тонкую книжку в картонном переплёте, изданную крохотным тиражом в триста экземпляров.

Весной в фонды прислали Петра Морозова, нового куратора. Он носил хорошее добротное пальто, обладал редким умением слушать и удивительную для куратора эрудицию.

Морозов единственный из начальства не требовал «ускорить утилизацию», а подолгу стоял за спиной у Веры, глядя, как она возвращает лица, и говорил негромко правильные вещи о том, что память нельзя расстрелять.

Все в мастерских его боялись, время было такое, боялись бы любого нового человека. Но Вера Яковлева не боялась. Пётр доставал для её работы дефицитный спирт и кисти, дважды отвёл беду, когда её вызывали «для беседы» после доноса завхоза, провожал тёмными вечерами до дома, рассказывая о старых мастерах так, что она забывала про голод и страх.

— Вы единственный человек в этом городе, рядом с которым спокойно, — сказала она ему однажды.

— Это лучшее, что мне говорили за очень долгую жизнь, — ответил Морозов, и странная тень усмешки скользнула по его губам.

Однажды, в благодарность за спасение от «беседы», Вера предложила нарисовать его портрет, она делала это для всех, кого любила, а куратора к тому времени по-своему любила вся мастерская.

Пётр согласился с улыбкой и просидел смирно целых два часа. Но рисунок не вышел. Такого с Верой не случалось никогда. Рука, что возвращала лица осыпавшимся фрескам, на живом, здоровом, прекрасно освещённом лице спотыкалась, как на льду. Линии ложились правильно, но они никак не складывались. Сходство было и не было. К концу второго часа на листе сидел безупречно точный незнакомец.

— Не выходит, — сердито призналась Вера, разглядывая лист. — Простите. Вы какой-то… Вас как будто много, и все позируют мне по очереди.

— Мне это уже говорили, — легко рассмеялся Морозов и попросил рисунок себе на память о прекрасных двух часах с чудесной художницей.

Лист он сжёг тем же вечером, дома, в печке, внимательно, до пепла, как сжигают улику. Рука реставратора Верочки Яковлевой не спотыкалась. Рука реставратора нащупала под маской шов, и начала, сама того не зная, его распускать. Времени оставалось меньше, чем он рассчитывал.