Книга Бывший, которого невозможно заблокировать, страница 65 – Мариэль Сальвия

Тень не искал её. Ему было незачем. Она была пришита к нему её же украденным «да», и каждое новое рождение отдавалось в этой мёртвой нити, как муха, угодившая в паутину, и своими попытками освободиться, только привлекает и раззадоривает внимание паука.

Разорвать чужую клятву Смерть не мог, ведь клятвы — не его ведомство. Её могла разомкнуть только та, кто дала клятву. Сама вспомнив, поняв и отказавшись, в полной памяти и по свободной воле. То есть сделав ровно то, чего Тень тысячу лет не давал ей сделать.

Круг был совершенным, и Тень зная это, скользил по окружности веков и миров и не боялся ничего.

Почти ничего. Одного он всё-таки боялся. Смерть понял это по тому, с какой скоростью тот убивал, едва память начинала к ней возвращаться. Фотограф с набережной не дожила недели до имени. Реставратор не дожила трёх дней. «Имя, произнесённое любящей, разомкнёт любую печать», так записали жрецы, и жрецы не ошиблись ни в одном слове: тот, кто сам был когда-то развоплощён именем, лучше всех в мироздании знал цену этого ключа.

Поэтому, когда в конце двадцатого века в промозглом Петербурге, городе разведённых над Невой мостов и вечно серого неба, семилетняя девочка ревела на похоронах прабабки не от страха, а от злости, потому что «бабушку заперли в ящик, а она просила договорить», — Смерть сделал то, чего не делал никогда.

Он не подошёл.

Урок набережной он выучил на сто лет вперёд, его сближение с ней, служило сигналом. Тень следил за Смертью пристальнее, чем за ней, и находил её всякий раз в том числе по нему. Значит, играть предстояло против собственного сердца. Знать, где она растёт, но не приходить. Смотреть издалека, раз в годы, случайной тенью. Не ускорять память. Дать ей вырасти, окрепнуть, встать на ноги в своей одной-единственной жизни, и подойти лишь тогда, когда придётся, когда враг сделает первый ход и прятаться станет дороже, чем открыться.

Тридцать пять лет он держал эту осаду наоборот. Тридцать пять лет знал адрес, и не приходил. Смертным не объяснить, что это такое. Смертные, впрочем, и не выдержали бы.

Он позволял себе одно. Раз в несколько лет, зимой, он останавливался на её улице, далеко, за фонарями, и смотрел, как в окнах мастерской на первом этаже старого доходного дома горит свет и движется женский силуэт: она работала и спорила вслух со своим внутренним критиком или напевала песню, или обсуждала очередного непорядочного клиента с будущим надгробием.

Вот так Смерть стоял у фонарей, используя же тени врага, как защиту, скрываясь на его территории, но не рядом с ней, и уходил. До следующей зимы.

А в этом декабре всё сломалось. Смерть почувствовал на её нити чужое внимание. Такое пристальное со вкусом, и понял, что ожидание кончилось. Тень сделал ход. Издалека больше не защитить.

В тот вечер Смерть впервые за тридцать пять лет вошёл в её мастерскую, беззвучно, невидимо, просто решил встать у дальней стены и понять, с чем имеет дело.

Она обернулась и посмотрела точно на него.

Сквозь тысячу лет. Тем самым взглядом, которым когда-то, не оборачиваясь от работы, сказала ему: «Подожди. Мне осталось доделать глаза».

И всё его тысячелетнее «ещё нет» кончилось в одну секунду.

Это не было похоже на спокойное пробуждение. Миру будто выкинули из темноты на свет, ещё и пинком в дорогу наградили. Она открыла глаза, и тут же пожалела об этом. Голова загудела, комната перед глазами покачивалась туда-сюда, как маятник.