Книга Свора: Твой сосед, страница 85 – Рея Бёрн

Она кончает первой. Протяжный, глухой, сломанный звук, и я слышу хриплый вдох через эту гребаную стену и своё имя, как признание, — и от этого меня выламывает, и я кончаю следом, жёстко, с долгим низким стоном, и я хочу, чтобы она слышала, хочу, чтобы знала, что этого мне хватает, чтобы кончить, но так чертовски мало, что я рычу, потому что хочу больше, хочу ещё. И мне не стыдно, потому что стыдно было бы, если бы я не чувствовал того, что чувствую.

Тишина. Тяжёлая. Мокрая.

Через минуту три лёгких стука. Быстрых. Как пульс.

Бью в ответ. Тяжело. Три раза.

Ладонь на гипсокартоне. Пока она рядом, всё имеет смысл: турка по утрам, мастерская, пересдача по сопромату и пустая квартира, которая теперь не такая уж и пустая.

Губы припухшие — я кусала их ночью, во сне, или не во сне, разница потеряла значение где-то между пятнадцатым и двадцатым прослушиванием его голосовых. И сейчас, в ванной, при свете лампы, которая гудит на частоте комариного крыла, я трогаю нижнюю губу указательным пальцем и чувствую, что она горячая, чувствительная, чужая. Одёргиваю руку. Зеркало показывает: тёмные круги, расширенные зрачки, волосы, которые забыли, что такое расчёска, и общее выражение человека, которого ночью переехал грузовик собственных желаний, а потом сдал назад и припарковался.

Я выгляжу разрушенной. От того, что заснула с его голосом в наушниках и своей рукой между бёдер, от того, что кончила с его стоном через стену, настоящим, горячим, который на этот раз предназначался мне, и после лежала, хватая воздух ртом и глядя в потолок.

Коридор пахнет стиральным порошком — кто-то на этаже стирает исключительно по ночам, я чувствовала центрифугу через стены, и прошлой ночью она совпала с дрожью моего тела.

Замок щёлкает.

И как в кино мы выходим из соседних дверей, и между нами полтора метра линолеума, и всё нормально, и в этом нет ничего нормального.

Рэм выглядит так, будто ночь прошла по нему тем же грузовиком. Щетина гуще обычного, тёмные глаза запали, волосы мокрые, и одна капля — медленная, тяжёлая, наглая — ползёт по шее, по татуировке, по линии, которую я вчера ночью представляла под своим языком. Шлем в левой руке, ключи в правой, и его пальцы на ключах сжаты чуть сильнее, чем нужно.

Коридор тихий.

Гудит лампа. Где-то этажом ниже открывается и закрывается дверь лифта. Мир нормальный, понедельничный, с расписанием автобусов и контрольной по управлению качеством, как будто в нём нет ничего ночного — ни его рыка в гипсокартон, ни его имени на моих губах, ни ритма, в котором двигались наши руки, ни того горящего чувства, о котором не напишут в учебнике по управлению качеством.

Тишина натянута, как мембрана.

Хочу сказать «доброе утро». Горло сухое. Открываю рот — и ничего, только воздух, только беззвучный выдох, который, я надеюсь, он не слышит, но он слышит всё: моё дыхание даже через стену, как пою перед сном, как кончаю в подушку.

Его взгляд проходит по мне маршрутом, от которого я забываю, в какой стороне лифт. Глаза, потом губы — припухшие, и я вижу, как его зрачки расширяются на долю миллиметра, потому что он замечает, что я их кусала, и знает почему, и от этого знания его челюсть двигается, — потом горло, и я сглатываю, и он видит, и его взгляд задерживается там, где пульс, на секунду, на полторы, и возвращается к глазам. Медленно. С выражением, от которого у меня слабеют колени в коридоре, пахнущем стиральным порошком.