Книга Свора: Твой сосед, страница 58 – Рея Бёрн

— Я не сяду на байк.

— Во-первых, больно. Во-вторых, я сегодня на машине. Пульт, провода, колонки. Надо привезти людям музыку, без музыки люди начинают разговаривать, а это опасно. Особенно для Лёхи.

Я догадываюсь, что речь идёт о молчаливом парне из их шайки, и едва сдерживаю улыбку, из принципа, но, видимо, плохо, потому что Санёк сияет так, будто всё равно засчитал.

— Давай номер. — Он достаёт телефон. — Для логистики и мемов. Мемы строго по праздникам, но праздники у меня каждый день.

— Я не сказала, что поеду.

— Поэтому и номер. Напишешь, что решила. Свобода выбора, демократические вайбы. Мы морально разложившиеся, но процедурно безупречные. У нас даже есть свой юрист.

Я смотрю на него. Потом на парковку, где Рэма нет, только его байк. Как бы он отнёсся к тому, что сейчас происходит?

Санёк поворачивает телефон ко мне.

Вздыхаю. Вбиваю номер.

— Как записать?

— Санёк. Можно с титулом.

Набираю: «Санёк МЧС».

Он заглядывает в мой экран, и его лицо становится одновременно польщённым и оскорблённым, как у кота, которого почесали не за тем ухом.

— Повышение до федеральной структуры. Тронут.

— Это испытательный срок.

— Ещё лучше. Испытательный это когда можно облажаться и не уволят. Мой любимый формат.

Мой экран вспыхивает через секунду:

«Санёк МЧС: Если что — эвакуация, шашлык, психологическая поддержка через громкий ор и плейлист без Шопена».

Я смотрю на сообщение, и губы дёргаются против воли и против трёхлетней привычки не улыбаться посторонним людям в физическом мире.

Санёк замечает и молчит. Просто стоит, и улыбка у него на лице делается тише и мягче, и в глазах не торжество и не «попалась», а облегчение.

Потому что громкие люди, которые умеют вовремя промолчать, это не просто громкие люди. Это люди, которым почему-то можно верить.

Мама звонит ровно в семь, как будто у неё внутри стоит таймер, заведённый на тревогу. Я держу телефон у уха и смотрю на стену.

За ней тихо, не просто тихо, а выпотрошено. Так бывает, когда человек уходит из комнаты и забирает с собой невидимый механизм, который держал воздух в рабочем состоянии. Обои остаются, и трещинка у плинтуса, и жёлтое пятно от протечки, а гул чужого присутствия исчезает, и пространство сразу делается холоднее, как подъезд ночью, когда лампа мигает через раз и тени ложатся не туда.

— Камиллочка, ты меня слышишь?

— Да, мам.

— Ты какая-то… — Пауза; в трубке шуршит чек или пакет, её вечные списки лекарств и скидок. — Уставшая?

— Учёба.

Ложь выходит гладко.

— Деньги пришли. Спасибо, милая. Зачем так много?

— Там не так много.

— Для тебя много.

Я молчу. На кухне натужно гудит холодильник, в мойке стоит кружка с засохшим кольцом чая на стенке, коричневым, как кора. За стеной ничего. Ни шагов, ни скрипа стула, ни тяжёлого мужского выдоха, от которого внутри каждый раз всё перестраивается, будто тело тайком меняет частоту приёма.

— Поешь хотя бы, — просит она наконец.

— Поем.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Целую, мышонок.

Я вздрагиваю от старого прозвища. Оно приходит из того времени, когда мир помещался в маминых ладонях и ещё не требовал от меня занимать как можно меньше места. Кладу трубку.

Квартира тут же становится громче, будто тишина дожидалась, пока я закончу разговор, чтобы продемонстрировать свой истинный размер. Холодильник гудит наглее, в ванной щёлкает суставом труба, за окном с визгом тормозит машина, и от этого звука у меня рефлекторно сжимаются плечи, хотя я стою босиком на линолеуме, в арендованном жилье, за стальным замком, который поставил мужчина, которого совершенно точно нет за разделяющей наши квартиры стеной.