Книга Свора: Твой сосед, страница 165 – Рея Бёрн

— Работают? — спрашивает он.

Я поднимаю левую руку и демонстративно, палец за пальцем, сжимаю кулак перед его лицом. Потом раскрываю. Потом снова сжимаю. Ощущение абсурдное, праздничное, непропорциональное событию: мне всего лишь сняли лангет, а чувство такое, будто мне вернули крыло.

— Работают, — говорю я и не могу удержать улыбку.

Рэм протягивает мне шлем. Не свой, а второй, белый с матовым визором, который появился на полке в прихожей три недели назад, когда я впервые заикнулась о том, что мне не нравится ездить с ним только потому, что он остаётся без шлема. Он ничего не сказал тогда. Просто на следующий день второй, мой, шлем стоял на полке, рядом с моими кроссовками, как само собой разумеющийся предмет быта, как зубная щётка, как второй ключ. Я помню, как провела по нему пальцами здоровой руки и как в грудной клетке что-то тихо, сладко треснуло. Просто купил и поставил.

Я надеваю шлем. Опускаю визор. Мир приглушается, сужается до запаха новой обивки и моего собственного дыхания. Перекидываю ногу через сиденье, уже привычно, уже без заминки, мышцы помнят угол и высоту, и сажусь сзади.

И делаю то, в чём не могу себе отказать ни разу: обхватываю его живот обеими руками. Крепко. Жадно. Пальцы, все десять, наконец-то все десять, ложатся на твёрдые пластины пресса, и я чувствую, как под тонкой хлопковой тканью футболки перекатывается мышечный рельеф. Левая рука слушается, наконец-то слушается, и я прижимаю ладонь к его груди, прямо над солнечным сплетением, сквозь ткань чувствую размеренный удар его сердца. Правая рука заползает ниже, на косые мышцы, туда, где пояс джинсов, и впивается пальцами в его бок с такой собственнической, неприкрытой жадностью, которой я бы ещё два месяца назад не простила себе даже в фантазии.

В динамике шлема, подключённом к его гарнитуре, раздаётся звук, от которого у меня мгновенно темнеет перед глазами. Низкий, грудной, вибрирующий стон. Не болезненный, а предвкушающий. Звук, который он издаёт, когда я провожу ногтями по его рёбрам, когда утром сонная утыкаюсь носом ему в шею, когда шепчу что-нибудь на ухо, от чего у него белеют костяшки.

— Домой, — говорит он. И в этом коротком слове столько обещания, что мне приходится сознательно контролировать дыхание.

Мотоцикл взрывается под нами рокочущим басом. Город заливает жёлтым вечерним светом, ветер бьёт в визор, и я прижимаюсь к его спине всем телом, грудью, животом, бёдрами, потому что могу, потому что хочу, потому что больше не существует ни одной причины этого не делать.

Четыре недели.

За эти четыре недели мир перестроился. Не громко, не с фанфарами, а тихо, буднично, необратимо, как смена агрегатного состояния. Лёд стал водой, и обратного пути нет.

Я переехала к нему через два дня после дачи. Переезд случился не как решение, а как физический факт: я просто не вернулась в свою квартиру ночевать. Первую ночь мы списали на то, что мне страшно одной. Вторую — на то, что ему нужно менять повязку, а я уже научилась делать это аккуратнее Маратика. Третью ночь мы уже не стали списывать ни на что. Я лежала головой на его плече, слушая, как в его груди клокочет низкий, тихий, урчащий звук, и думала о том, что за стеной стоит пустая квартира с моей посудой и моей прошлой жизнью. И мне туда не хотелось так сильно, что от этого нежелания ныли зубы.