Книга Свора: Твой сосед, страница 116 – Рея Бёрн

Артёмом.

Он сказал «с Артёмом».

Не «с Рэмом». Не «с этим парнем». Не «с байкером» и не «с твоим другом». «С Артёмом». По имени, которое в этом университете не произносит никто, потому что для всех он Рэм, и «Артём» не существует нигде, кроме пространства между ним и мной, тихого, интимного: в переписке, в шёпоте, в крике, который вырвался из моего горла, когда чужая перчатка зажимала мне рот.

Единственное место, где я произносила «Артём» вслух, — дома.

Формула на доске расплывается. Переменные теряют значение. Ручка в моих пальцах останавливается, и стержень вдавливается в бумагу, оставляя тёмное пятно, которое расползается по волокнам, и я не двигаюсь, и не дышу, и пытаюсь найти объяснение, любое, которое не ведёт туда, куда ведёт. Он мог услышать в столовой, но в столовой я не называла Рэма по имени, ни разу, я уверена, как уверена в том, что дважды два четыре и что у меня сломаны два пальца. Я перебираю каждый эпизод, каждый момент, в котором мы были втроём, и ни в одном из них моё горло не выпустило слово «Артём» в присутствии Олега.

Розовый мир мёртв. Вместо него белый, хирургический свет, в котором видно всё.

Я смотрю на Олега не периферийным зрением, не мельком и не с теплотой и виной, как смотрела двадцать минут назад, а так, как смотрит человек, который вынул знакомый предмет из кармана и увидел, что это лезвие.

Его поза. Расслабленная, откинутая, нога на ногу, рука на столе, и за расслабленностью, которую я принимала за спокойный характер, я вижу напряжение. Равномерное, точно распределённое, как нагрузка в несущей конструкции: каждый палец на клавиатуре опускается с одинаковым давлением, каждый поворот головы доведён до конца, каждый жест завершён без рваных окончаний. Так не двигается человек, которому комфортно. Так двигается человек, который научился контролировать каждый микрожест, потому что если один мускул дёрнется не по плану, заметят.

Его улыбка. Ямочки, тепло, открытость, и она не поднимается выше рта. Губы движутся, щёки движутся, ямочки появляются и исчезают на нужных местах, как актёрская маска, пригнанная по размеру, а глаза живут отдельной жизнью, и эта жизнь не имеет отношения к теплу: глаза фиксируют, оценивают, калибруют. Глаза человека, который смотрит не на собеседника, а на объект.

Сколько раз я видела это и не видела.

Его рука на моём запястье, задерживающаяся на секунду дольше. «Шумные ребята, держись от таких подальше». «Зачем справляться одной, если можно не одной». «Ты мне не безразлична, я имею право волноваться». «Парашют, который собрал кто-то другой». Каждая фраза — безупречная копия заботы, собранная по чертежу с точностью, которая невозможна для настоящего чувства, потому что настоящее чувство неаккуратно, оно спотыкается и ошибается и говорит лишнее. Как Рэм, который говорит лишнее каждый раз, когда открывает рот, потому что не умеет иначе. Олег не говорит лишнего никогда. Ни одного слова, которое выбивалось бы из образа.

Потому что образ — это всё, что есть.

Мои ладони мокрые. Ручка скользит в пальцах. Сердце бьётся в горле, в висках, в кончиках онемевших рук, и я опускаю глаза на полсантиметра, с его лица на его шею, на воротник белой рубашки, застёгнутой до второй пуговицы.

Воротник рыжий. Не грязный и не пожелтевший от стирки, а с тёплым телесным оттенком, с характерными разводами у линии шеи, которые бывают, когда плотный тональный крем наносят на кожу и не замечают, как пигмент переходит на ткань. Я видела такое у девочек в школе, которые замазывали синяки и прыщи и забывали про границу воротника. У девочек. Не у парней. Не у Олега, у которого чистая ровная кожа, у которого нет ни прыщей, ни шрамов, ни причины наносить на лицо тональный крем, если только под этим кремом не спрятано то, что нельзя показать. Отёк. Синяк. Расквашенный хрящ, который вчера вечером встретился с кулаком Рэма через ткань балаклавы.